Присягнувшие Тьме - Жан-Кристоф Гранже

Священник не обманул.

На подъезде к деревне Мирель я действительно увидел черный деревянный дом.

Стоявший чуть поодаль от дороги у подножия покрытых скудной растительностью холмов, он очень гармонировал с мрачным фоном. Его окружали голые деревья и бурые поля.

Подойдя к воротам, я позвонил в колокольчик. В саду залаяла собака, потом наступила тишина. Дощатая изгородь была выше моего роста, и мне ничего не было видно. Я уже почти смирился с тем, что в доме никого нет, как вдруг услышал скрип стеклянной двери.

Шорох шагов по гальке, собачье дыхание. Ворота открылись. Я сразу же догадался, что доктор Пьер Бухольц возглавит список психов, которых я встречал до сих пор. Высокий, мощный, в пестром пиджаке с кожаными заплатами на локтях и черных шерстяных брюках шестидесятилетний мужчина с залысинами на высоком лбу, придававшем ему сходство с серым валуном, и окладистой бородкой, напоминавшей строгий ошейник. На морщинистом лице выделялись пронзительные, блестящие, сумасшедшие глаза. Глаза инквизитора, наблюдающие за потрескивающим костром.

– Что вам нужно? – гаркнул он.

Он орал так, словно я находился в десяти метрах от него. На самом же деле я стоял так близко, что до меня долетели брызги его слюны. Я объяснил ему причину моего визита. Театральным жестом он ухватился за косяк, потом пробормотал, массируя сердце другой рукой:

– Агостина… Такая трагедия…

Я обошел собаку – большую сторожевую короткошерстную псину – и последовал за врачом в его логово. В черном доме было множество плохо пригнанных окон с частыми переплетами. Все это сооружение больше походило на сборный щитовой домик, чем на «деревянный дом», спроектированный архитектором.

Бухольц остановился, чтобы скинуть обувь и надеть теплые домашние туфли. Я предложил снять обувь. Идея, по-видимому, ему понравилась, но он спохватился и только взял у меня плащ. В вестибюле стояла подставка для зонтов, вешалки для пальто и все необходимое для настоящего охотника: сапоги, дождевик, фетровая шляпа. Ружье с крупной дробью должно было быть неподалеку.

Врач жестом показал мне в сторону кабинета. Я обнаружил там беспорядочное нагромождение мебели. Сплошное черное дерево, но самое главное – бесчисленные безделушки: изображения Пресвятой Девы, Христа, святых. Множество четок за стеклом витрины. Повсюду распятия, чаши, свечи. От погасшего камина пахло холодной золой.

– Садитесь.

Его тон не терпел возражений. Собака пришла вслед за нами. Добродушный пес, по-видимому, привык к своему громогласному хозяину. Я осторожно пробрался между хаотично расставленными предметами обстановки и устроился на диване напротив застекленной двери на веранду. Бухольц склонился над столиком на колесах, позвякивающим бутылками:

– Хотите чего-нибудь выпить? У меня есть шартрез, вишневый ликер, изготовленный доминиканцами, кальвадос из Монлижона, замечательная водка из аббатства…

– Спасибо, мне, пожалуй, рановато.

Я заметил на низком столике катехизис 1992 года. Это означало, что я попал не к католику нового направления, ратующему за отмену целибата. Он плюхнулся в кресло напротив меня и положил руки на колени.

– Что вы хотите знать?

Я начал издалека:

– Я бы хотел сначала вообще поинтересоваться вашим мнением.

– О чем?

– О феномене чуда. Как вы его объясняете?

Он испустил вздох, от которого завибрировали стекла:

– Вы просите меня подвести итог двадцати пяти годам жизни. И пятидесяти годам веры!

– Но существует ли научное объяснение?