Дикий барин - Джон Шемякин

«Как близки нам некоторые из мертвых, и как мертвы столь многие из живых», – согласно Бирману, думал я, разглядывая свое полное значительности лицо в тусклой поверхности металлика стеновых панелей.

По случаю пасмурной погоды в ресторане включили все их мелкие лампочки, растыканные по неожиданным местам. Вместо каскада радости и света получилось нарывное зеленоватое свечение из-под столов. На многие лица и в церкви неприятно мне смотреть, а тут с такой драматической подсветкой вообще пригорюнилось.

Сам я, впрочем, тоже мало кого воодушевлял своим видом, хотя был и изрядно хорош собой в черном с черным.

Вчера, во время очередного сезонного праздника, меня упрекали многие из собравшихся в том, что я директивен и не слышу чужого мнения, и демократия не вызывает во мне радостного и созвучного отклика. Многие кричали про меня, терзая руками жертвенную утку, что я капризный деспот. И про коварство мое, про непостоянство очень многие говорили с таким знанием дела, с такими подробностями и поразительными догадками, что и возразить было нечего. Порывались привести жертв моего сластолюбия и причуд, чтобы расспросить их с пристрастием, каково, мол, им было? С таким вот?

Возразить собравшимся мне было нечего. Так и просидел весь вечер в венке из роз под градом справедливых упреков, хмурясь и бросая на всех затравленные взоры.

Ночью жаловался предкам, мазал им жиром лицо и просил послать на всех обидчиков оспу и вшей.

Особенно мне было обидно слушать про мой антидемократизм. Про пороки мои слушать было привычно, да и что там за пороки, смешно даже упоминать, так, какие-то грешки, не более… А вот про тоталитаризм мой слышать было больно.

А все дело в чем? Не отвлекаясь на генетику и воспитательные эксперименты, проводившиеся со мной по суворовским училищам (известным рассадникам вольнолюбия и уважения частного мнения свободных красивых людей, бегущих лугом под голубым небом в противогазах, со штыками наперевес, на пулеметы среди шрапнели, в пудовых сапогах с налипшим окопным говном) и семинариям (тоже, понимаете, места заповедные в смысле волеизъявления).

А дело в том, что я не чувствую и не понимаю современную демократию. Она меня эстетически настораживает. Не могут быть в преуспевающих обществах такие рожи у лидеров, например. Такие затертые речи, жесты. Такая понурость.

Посмотрите на этот гербарий! В прежние годы кем бы мог быть нынешний премьер Англии? Максимум форейтором. А Буш-младший? Типичный шофер. Про Меркель и бухгалтерские счеты даже ничего не буду писать. Берлускони радует своим мантуанством каким-то, это правда. Типичный аферист. Симпатичен мне. А остальные – нет!

Греческие народные собрания трудно представить мертвыми и анонимными, хотя все участники их мертвы, как могут быть мертвы только древние греки, и так же безымянны, как умеют только они же.

Новоевропейские общественные институты в моем понимании, в моем круге воззрений, не образуют общественной жизни. Бубер в «Я и Ты» писал, что безжизненность этих институтов – это «голем – искусственное создание, имитирующее жизнь, когда подчинено, и убивающее ее, когда свободно».

Мне по духу близок вольный волжский анархизм, ватага, заляпанные дегтем богатые шаровары и золотая персиянская цепь, болтающаяся на впалой рубленой груди. Я люблю, когда горячо и когда холодно, но не люблю, когда тепло. Мне в тепле скучно и томительно. Мне очень неуютно сейчас в этом мире корректностей и недоговоренностей.

Мне лучше бы неторопливо резать кого-то ножом, честное слово. Спрашивая за зарытое с прошлого раза.