Дикий барин - Джон Шемякин

Помню, был я совсем юным, еще очень нуждающимся в заботе и уходе археологом. Это в школе еще было, в которой я время от времени учился, отвлекаясь только на дачу ложных показаний по ст. 88 УК РФ.

Описываемый случай не особо впечатляющий. Вполне бытовой. Но глубины и мудроты в нем бешеное количество. Во-первых, рассказ об этом случае может спасти некоторое количество зачем-то необходимых жизней. А такое редко бывает в современной литературе – чтобы главный герой научился хорошему у дяди Сережи, когда они с дядей Сережей, познакомившись в электричке, идут в лесопосадку.

Во-вторых, этот случай характеризует увлекающегося мужчину. Пусть и подростка. Так-то он обычно грезит от бутиратов, будто находится в Москве, просто она вся белая и туда-сюда ножками перебирает. А вот мой случай – про увлечение практическое.

В-третьих, случай этот прекрасно характеризует бабушку мою Александру Ивановну и ее отношение к жизни, а также ко мне как разновидности этой самой жизни.

Примчался я из экспедиции полный чувств. Даже с такими подростками, как я, подобное порой происходит. И вот, не в силах связно рассказать о главном (бабушка не одобряла откровенность, которую трудно протоколировать), сижу в тяжелом малиново-зеленом кабинете с панелями из дерева, в которые уже два раза стреляли предшественники, когда с них ордена рвали.

Но чувства меня переполняют! Я и говорю своей любимой Александре Ивановне, блестя смородинами глаз под ее прозрачным голубым взором:

– Знаете, бабушка! – Я ее всегда называл на «вы», так было заведено у нас, хотя городские вроде, и с образованием, и заграничные вояжи случались. – Я вот, например, помню речь Сальвадора Альенде, в которой он просил верные правительству части карабинеров вернуться в казармы и решил оставаться в президентском дворце до конца…

Там речей на самом деле было несколько, но они у меня от бомбоубежечного сидения немного смешались в одну. Так вот.

– Знаете, Александра Ивановна, что если пропитать высушенную головку берцовой кости человека жиром, то получаются прекрасные светильники! Так делали наши предки! Они опускали пористую сухую головку берцовой кости в жир… – тут я подумал немного, – наверное, мамонта, и у них выходили отличные светильники, которыми они освещали свои жилища! Горящие от жира берцовые кости людей вдоль стен! Мертвые горят во имя жизни! Там же фитиль не нужен, долгота горения огромная, и уютно по-своему… Красиво как!..

В берлинской лазури глаз Александры Ивановны прояснилось до полного голубоватого хрусталя. Она закинула ногу на ногу (несколько верховых поездок в месяц, режим строг), закурила «Лаки страйк» (курила или «Страйк», или «Беломор») и произнесла фразу, тон и полутона которой никто не возьмется описать:

– Ну, теперь, Джон, я за твое будущее почти спокойна. Развивай эти свои задатки. Хоть на старости лет пойму, для чего ты тут крутишься.