Про зло и бабло - Макс Нарышкин

…удовольствие моего бывшего босса. И я знаю, почему он это сделал.

Пока меня трясло и ломало, изменилось не только положение стрелок на циферблате. Начальник юротдела сидел с уже освобожденными ногами и курил. Ноги его, впрочем, были по-прежнему привязаны к ножкам стула.

— Вот это и есть боль, мой мальчик, — убедившись, что я обрел способность соображать, подсказал мне Старостин. Кажется, придя в чувство, я оторвал его от плотного разговора. На щеках его пролегли красные морщины, появляющиеся у людей, которые долго говорили или смеялись.

Виват Чекалин! Ты снова в теме…

— Да, это не порубка костов с отъятием халявного абонемента на фитнес, — прохрипел я, сплевывая с губ все лишнее.

Несколько секунд в комнате висела гробовая тишина. Я даже услышал, как над дверью дважды клацнула стрелка на входящих в моду в крупных корпорациях часах «Стрела». А потом Старостин искренне расхохотался, после чего засмеялись охранники и так далее. Не выдержал и улыбнулся даже Молчанов. Если бы не лежащие на столиках шприцы, можно было подумать, что Чекалин только что рассказал прикольный анекдот. Этот смех Старостина — дань моему поступку. Кажется, он уважает наглых типов. Вот ты посмотри, его и так предупреждали, и эдак, и кололи, а он снова за свое, и при этом имеет справку, что с головой у него полный порядок.

Но главной наградой за быкование мне стало покрасневшее лицо Ирины. Слезы выступили на ее глазах. Восемьдесят тысяч долларов и вся жизнь впереди за приступы, подобные моему. Вот цена иуции любимой женщины.

Я поддержал общее веселье. Хохотнул, как идиот, потом второй раз, а на третий раз не рассмеялся, а бросил:

— Я знаю, Старостин, что с тобой.

Смех прекратился, наступила тишина, и в этой тишине мои слова прозвучали так ясно, что не расслышать их было невозможно.

— Я понимаю, что с тобой, Старостин. Однажды в приют пришел милосердный, богобоязненный человек. В душе его была несгибаемая вера в воскресение, и переполнен он был не корпоративным дерьмом, а любовью к человекам и богу. Но случилась беда. Он заболел. Страшной болезнью, неизлечимой, беспощадной… И не видели бы мы Сергея Олеговича в добром здравии, когда бы не нашел его человек, подаривший ему здоровье и жизнь… Но человек запросил за лечение чрезмерную цену. Слишком уж непосильной она была для богобоязненного… И тогда он наплевал на бога. Но зато стал здоровым и богатым…

На лице Старостина можно было морозить кубики для напитков. Он слушал то, чего не хотел слушать.

— Ты давно бы уже убил меня, скот, но тебе не дает покоя мысль о том, что я оказался лучше… Ты продал дьяволу все, что у тебя осталось — душу. Болезнь сломала тебя, и от благочестия твоего не осталось и следа! Ты увидел смерть и отпраздновал труса! Трус в тебе крепче бога, сукин ты сын!.. И ты хочешь, Сергей Олегович, чтобы я тоже сдался… Чтобы мольбами и низостью выпросил пощаду…

Вытянув голову так далеко, насколько позволяли путы, я собрал в кучу всю слюну и что было сил плюнул. Кровавая масса не долетела до лакированных туфель президента СОС нескольких сантиметров.

— Как ты думаешь, Старостин, не имея никакой возможности отомстить тебе, буду ли я плакать и молить о пощаде, когда твоя корпоративная машина наедет на меня еще раз? Пена — да, будет. Кровь — обязательно… Но ты не заставишь меня плакать и выпрашивать жизнь, как делал этот парень, — и я дернул головой в сторону главного юриста СОС. — Он ведь, пребывая в кошмаре, не соображает, что кончина его неизбежна, что клятвами в верности он всего лишь доставляет тебе удовольствие! Идиот! Вы оба идиоты! Вы все здесь сошли с ума… Так что долби меня, Старостин, до смерти, доведи свой венчурный проект до конца. Ведь трусу, чтобы понять, что он был не прав, обязательно нужно добиться своего.

И я, изнемогая от усталости, откинул голову на подголовник. Зачем здесь подголовник, спрашивается?.. Неужели для того, чтобы удобно было?

Выслушав это яркое выступление, Старостин приблизился к столику и взял в руки комплекты «Убийцы».

— Два. Всего два. А желающих хоть отбавляй. Что же мне с ними делать…

— Сергей Олегович…

Повернув голову туда, откуда донесся этот взволнованный голос, я увидел Молчанова. От слов президента компании ему стало нехорошо. Я его понимаю. Если предположить, что у его сына состояние тяжелое, то ему некогда ждать восстановления производства «Убийцы». На это уйдет не менее двух лет, а там счет идет, видимо, на недели…

— Вы обещали!

— Заткнись, подложка!..

Это напомнила о себе Ирина и прозвучал ответ Молчанова. Сложная, очень сложная у нас тут складывается ситуация…

Старостин, поигрывая заряженными шприцами, развернулся и направился к ним походкой Авиценны. Я не знаю, какая была походка у Авиценны, но, думается, именно так, вразвалочку и словно нехотя, он подходил к больным бубонной чумой, чтобы пустить им кровь.

Дело сделано. Пробил час расплаты. Глаза Молчанова и моей любимой девушки горели огнем надежды. Мавры сделали свое дело, мавры могут получить то, ради чего из людей превратились в скотов…

— Одну минуту, господа!

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Вздрогнул даже Старостин, а предполагать, что этот самодержец способен так реагировать, было просто невозможно.

У меня тоже сыграла бровь, я тоже не остался равнодушен к этому голосу, донесшемуся из настежь распахнутых, точнее — настежь поднятых дверей. Но испугала меня не неуместность постороннего приказного тона, а до боли знакомый тембр.