Механика хаоса - Даниэль Рондо

Карфаген, Тунис

Пришла весна – с дождями и похолоданиями. Я провел на вилле «Тамариск» неделю. Муса уехал в Сирт. Исламское государство готовилось к западному вторжению и пыталось его опередить. Его лидеры вели переговоры с ливийскими союзниками, в число которых входил Муса, и разрабатывали ответные меры. Во время нашей последней встречи Муса, который нервничал больше обычного, достаточно прозрачно намекнул мне на это. Посмеиваясь, он сказал, что дает мне месячный «отпуск». Я позвонил Брюно по номеру мобильного, который он дал мне исключительно для связи с ним, и кратко доложил о результатах своей поездки в Лондон. Он пообещал срочно передать эту информацию в Интерпол, чтобы за Жилем де Ферружем установили наблюдение. Мне показалось, он был чем-то расстроен. Во всяком случае, я ожидал от него более живой реакции на свое сообщение.

Смешно: я говорю о Рим как учитель об ученице. Мне нравится смотреть, как она роется в моей библиотеке, натыкается на Артура Шницлера и начинает, не слезая со стремянки, читать. По возвращении из лицея она натягивает легинсы, которые я купил ей в модном тунисском бутике, и белую льняную тунику, скидывает кроссовки и переобувается в домашние туфли на каблуках, заказанные через интернет. Своими выражениями, жестикуляцией, даже привычками она настолько напоминает Валентину, что это порой обескураживает. Я понимаю, как мне повезло. Валентина вернулась. Вместе с ней ко мне вернулась жизненная сила. Спектр моей соматической памяти расширился, его взаимопроникающие зоны включали и Рим, и Валентину.

Я забывал про те вечера, когда она возвращалась домой поздно, не желала со мной разговаривать или откровенно грубила.

Последние три дня лицей не работал. Массовые протесты, вынудившие Бен Али покинуть страну, возобновились с новой силой, теперь уже из-за исламистов. В Карфагене было спокойно, хотя молодежь, включая школьников и безработных, уезжала в Тунис, чтобы принять участие в манифестациях. Рим предпочитала не выходить из дома. По вечерам я предлагал ей свой плейлист, состоявший из джаза и рока. Она лежала, прижавшись ко мне, с широко открытыми глазами, слушала музыку и вслух делилась со мной впечатлениями и мыслями, приходившими ей в голову. Иногда она заговаривала о своем отце, который пропал без вести во время революции, или о тетке, хранительнице усыпальницы Сиди-Бу-Саида, которую она ненавидела.

– Если человек хочет помолиться этому святому, – возмущалась она, – он сначала должен ей заплатить, иначе она не откроет ему дверь.

– Рим, но это повсюду так. Вспомни храмовых торговцев…

– Я тебя умоляю. Она – ведьма, ее интересует только колдовство. Знал бы ты, сколько она зарабатывает на гадание…

Перед сном мы смотрели какой-нибудь фильм.

Утром я открыл окно, и в комнату хлынул сладкий весенний воздух. Мы решили провести день среди античных руин и поднялись на холм Бисры. В отсутствие туристов на территории бывшей цитадели люди соорудили себе времянки, выплескивая нечистоты прямо на древние мозаики. На пляже дымили костры – народ жарил на углях мясо. Я искал глазами следы прошлого, зондировал взглядом закопченные камни и причудливые формы обломков на месте прежних зданий. Ни слова не говоря, я поднял руку, приглашая Рим посмотреть на это хранилище тайн. Она тоже молчала, послушно поворачивая голову в указанном мной направлении. Мы с ней напоминали парочку зомби, безуспешно исследующих пустоты в том отделе мозга, который отвечает за память.

Мне хотелось поведать ей об истории ее страны начиная с основания Карфагена тирской царицей и заканчивая сожжением города: римский полководец, запаливший этот пожар, глядя на дело своих рук, не мог сдержать слез. В языках пламени, пожиравшего Карфаген, ему на краткий миг привиделось будущее Рима, и он вслух сказал сам себе: «Я проклят» и продекламировал отрывок из Илиады.

Я собирался подробнее рассказать Рим о Сципионе, но она повернулась ко мне спиной и устремилась в узкий проход между полуразрушенными стенами. Она шла впереди меня быстрым шагом, словно опаздывала на свидание, и рассуждала о невозможности человека познать себя истинного. Ничего удивительного – она начиталась Артура Шницлера и ее раздражал мой профессорский тон. К машине мы спускались молча. Когда я открыл перед ней дверцу, она посмотрела мне в глаза и тихо сказала: «Этот город провонял пеплом. Мне надоела война. Мне все надоело. Тебе не кажется, что ты дышишь вонью?»