Я стою у ресторана, замуж - поздно, cдохнуть - рано... - Эдвард Радзинский

В тот год я готовил Гамлета… Я изучил все о Шекспире. В это время мы были на гастролях в Петербурге. Тогда еще это был Петербург, так как не вся старая интеллигенция вымерла…

Пришел я в гости к художнику В., с которым мы и пропьянствовали всю белую ночь. Я рассказал ему о своем Гамлете, и тут он мне предложил:

– А не хотите ли поглядеть на потрясающую гравюру: артист Гаррик, – да, да, сам великий Гаррик из восемнадцатого века, – в роли Гамлета у бюста Шекспира?

У меня дыхание перехватило!

И вот мы в какой-то петербургской трущобе. Встречает старикан, открывает невообразимый сундук и вынимает… такое может быть только в Петербурге! Гравюра: актер Гаррик, этак подбоченясь, стоит у бюста Шекспира. Гаррик – очень хорош, но бюст Шекспира! Сразу спрашиваю:

– Сколько?

– Пять тысяч, – отвечает старикан, – это ее цена.

Да я и сам вижу – ее цена. Но дорого! Я любил тогда пить, жить, любить. Пять тысяч! Я представил себе свалку бутылок водки – и отказался.

Я вернулся в Москву, но уже никак не мог отделаться от видения: стоит Гаррик, стоит, проклятый, и рядом – как живой, Шекспир! И понял – не могу жить. Дайте мне этот угольный сумрак! Дайте мне это лицо Шекспира! Какой-то расхристанный, лохматый Шекспир, и с таким веселым выражением! Клянусь, этот бюст лепили с натуры! Подайте мне этого беспутного Шекспира! Хрен с ней, с водкой. И я решил ехать. Весь следующий день я собирал деньги. Потом взял билет на двадцать третье… Было двадцать первое июня…

На следующий день началась война. А дальше – смерть, кровь, гибель. Стыдно сказать, но всю войну я помнил о гравюре.

Кончилась война – и я сразу приехал в Ленинград. Город мой любимый – в развалинах. Я пошел к художнику В. – узнать адрес старика. Художника не было в живых. Я сидел за столом и слушал его жену:

– Я ждала его у подъезда, он пошел обменять на хлеб нашу последнюю золотую вещь – медаль Академии. От голода мы были сонные, как мухи. Потом я увидела, как он медленно-медленно возвращается по мосту. И я тоже с трудом, медленно-медленно пошла к нему навстречу. Но мы так и не встретились. Он упал на моих глазах посреди моста.

Она рассказывала и торопливо ела, как ели тогда все ленинградцы, заметая ребром левой руки со стола крошки в правую ладонь и быстро отправляя их в рот.

Я не посмел спросить ее об адресе.

Я пошел искать сам.

Самое смешное: я нашел тот дом. Дом был цел. Поднялся наверх – и сразу узнал квартиру. Я позвонил. Как стучало сердце: как в молодости перед свиданием… Но никто не открывал двери. Я позвонил опять, и снова долго не открывали. В отчаянии я жал на звонок. И вдруг за дверью раздались… да, да – шаги! Старик открыл дверь. Он даже не постарел, он просто высох: живой скелет – кожа да кости. Так тогда выглядели многие в городе.

Старик поздоровался, а потом сказал:

– Все умерли, я тут один живу, я плохо слышу.

И он повернулся и пошел в комнату.

– Я актер Л., – сказал я, войдя в комнатенку.

– Да-да, я узнал вас…

Старик усмехнулся.

– Она… есть? – спросил я с замиранием сердца.

Глаза старика стали беспощадными.

– Но если вы думаете, что она стала дешевле, – вы ошибаетесь!!!

– Нет! И еще раз – нет! – орал Лысый и Отвратительный. – Я хочу еще раз напомнить, граждане, у нас «Декамерон». Попрошу предлагать что-нибудь этакое – в передовых традициях шестнадцатого века!