Я стою у ресторана, замуж - поздно, cдохнуть - рано... - Эдвард Радзинский

Она переехала в Ленинград к матери… В это время уже шла холодная война, и она понимала – финал скоро. И она ждала. В это время она познакомилась с подонком – бездарным джазистом. Она содержала его, он ее бил, и она смертельно любила его: его смазливое лицо, бычье тело и главное – руки. Руки, которые ее били. Она достигла своего – она добралась до дна.

Ее арестовали ночью… Наконец-то арестовали. Ее, конечно же, обвинили в шпионаже. И следователь предложил назвать всех членов шпионской организации. Она не могла быть сволочью. Но она всегда боялась боли. Ася оказалась запаслива. Она пронесла в камеру во рту стекло. Очень аккуратно она перерезала ночью вены. Как и положено отличной студентке-медичке…

После ее смерти в течение целого года джазист брал деньги у ее матери – для посылок Асе! И пропивал их со своими девками… Ей понравился бы такой конец ее истории…

В 1956 году К. освободили и реабилитировали, Асю тоже. Вместе с Асиным двоюродным братом К. получил ее вещи. Эти вещи они разделили. К. достались розовые трусики, заштопанные через край тюремными нитками, и черный берет, который она так любила.

И записная книжка с одной фразой: «Хоть бы пожар, кража, болезнь – ну хоть бы что-нибудь, как у людей…»

Рассвет надвигался за окнами, а покойник все, кажется, был недоволен. История про женщину тридцатых годов оставила его равнодушным. Он не хотел рока. Хороший русский парень – он жаждал любви.

– Любви!.. И только любви! – так объявил Лысый и Отвратительный и обратился за помощью к простому человеку.

Это был дед, прибывший с родины Д. – из дальней волжской деревни. Это был он, наш состарившийся Иванушка-дурачок, представитель вековой народной мудрости. Ляпнет что-нибудь – глянь и открылась вековая мудрость, которая всех нас переживет. Потому как у нас самый распоследний Иван-дурак знает некое слово, мудрейшее наше слово – слово-надежу!

Но дед был так пьян, что не смог ляпнуть слово-надежу. Пришлось прибегнуть к вопросам, чтобы припасть к заветному роднику.

– Ну, дед, вспомнишь хоть какую историю про любовь?

Дед только захихикал. А потом сказал, что дело было на Балтике и он тогда пил что-то зеленое.

Потом дед замолчал, но мы терпеливо ждали слово-надежу.

– Эх, милки, – прохрипел дед, – где ж я только не был! В Германии был – так ее разэтак!

И тут он вдруг заорал, что задают ему не те вопросы и что есть на земле только два вопроса, на которые должен отвечать наш человек – кормят ли и не бьют ли?

– В войну попал в немецкий плен, – окончательно разговорился дед. – Ох, как меня били! И не кормили. Потом к американцам в плен попал. Там тоже били, но кормили. А потом у нас в лагере… ну там – ясное дело… А потом, как выпустили – вот уж сколько годков все хорошо: не бьют и кормят… Все хорошо, все по-человечески. Все продукты в магазине беру. Только пораньше пойтить надо. Эх, милый, знашь, какая она, деревенская любовь, – чтоб не били и кормили – вот и вся любовь… А ваша, городская, она только подведет. Слушай, что с родственницей моей приключилось.

Дед так разговорился, что мы стали даже разбирать некоторые его слова.