Будни ГКБ. Разрез по Пфанненштилю - Ольга Разумная

В ночь с субботы на воскресенье Неймана мучили кошмары, то ему снилась Тамара в ярко-бирюзовом французском шарфе, идущая по зеленой аллее под руку с профессором Лысачевым, то вдруг вместо Томочки появлялась бледная, изможденная Валерия Троепольская — она протягивала к нему худые, обмотанные трубками от капельниц руки и умоляла о помощи, но Борис, как ни старался, даже во сне не мог поставить ей верный диагноз. Промаявшись до семи утра, Нейман, весь разбитый и злой, выполз на кухню варить кофе. Однако мысли о Томочке и о загадочной болезни пациентки Троепольской не отпускали его даже за завтраком. «Нет, так дальше продолжаться не может, — подумал он, сжимая обеими руками ноющие виски, — мне необходимо разобраться хотя бы с одной проблемой, иначе голова попросту взорвется. Поеду к Тамаре прямо сейчас и постараюсь поговорить с ней. Надеюсь, мое имя и многолетняя дружба с главврачом откроют передо мной двери этого заведения даже в неприемный день…»

По дороге в Тропарево Нейман несколько раз останавливался и набирал номер Анатолия Григорьевича, решив, что его звонок на пост охраны не будет лишним, однако телефон Лысачева отвечал долгими протяжными гудками — то ли профессор был сильно занят, то ли просто не хотел портить это чудесное воскресное утро скучными разговорами о работе. Доехав до ворот санатория, Борис Францевич был уже чернее тучи, но на его счастье на посту у шлагбаума дежурил вчерашний охранник.

— Привет, Василий, — дружелюбно кивнул парню Нейман, — как жизнь молодая?

— Спасибо, Борис Францевич, не жалуюсь!

— Пройти-то можно?

Охранник бросил быстрый взгляд на окна главврача и виновато пробормотал:

— Так воскресенье сегодня, санитарный день, все посещения запрещены.

— Мне очень надо, Вась. — Нейман полез в пиджак за бумажником. — Работы навалилось — не разгрести, боюсь, на неделе никак не вырвусь.

— Ладно, проходите, — пряча в карман сторублевку, разрешил Василий. — Только вы уж начальству меня не выдавайте, а то Анатолий Григорьевич голову снимет. Он и так велел звонить ему каждый раз, когда вы приезжаете.

— Звонить? Зачем?

— Понятия не имею, — пожал плечами не в меру болтливый охранник, — может, встретить вас хочет, почтение оказать…

— Вот ведь старый лис, наверняка что-то задумал, — бормотал себе под нос Нейман, торопливо шагая по центральной аллее к первому подъезду. — И как это я сразу не догадался, что между мной и Томочкой стоит Лысачев, что именно из-за него я уже больше трех недель не могу поговорить с женой. А вдруг ей стало хуже, вдруг ей нужна моя помощь, поддержка? Да что бы там ни было, я муж и хочу знать всю правду! Никто не вправе скрывать ее от меня, даже мой лучший друг и учитель!

Полный праведного гнева, Борис Францевич на одном дыхании поднялся по лестнице, почти бегом миновал длинный, ярко освещенный коридор и без стука распахнул дверь в комнату жены. Картина, представшая перед его взором, заставила Неймана моментально забыть о мелких нападках на старого учителя. В небольшой, по-домашнему уютно обставленной комнате тихо играла музыка. Его жена в легкомысленном шелковом халатике лежала в объятиях незнакомого седоволосого мужчины, рука которого по-хозяйски устроилась на ее полуобнаженной груди. Пара напоминала утомленных страстью любовников, заснувших после бурной ночи. Словно громом пораженный, Нейман в нерешительности застыл на пороге, его ноги будто приросли к полу, мозг отказывался осознавать увиденное. Неожиданно чья-то ладонь осторожно легла на его плечо. Обернувшись, он увидел Лысачева.

— Пойдем, Боря, незачем тебе тут стоять, — тихо проговорил профессор и, подтолкнув Неймана к выходу, захлопнул дверь в комнату Тамары.

Лишь в его кабинете Борис Францевич вновь обрел способность говорить:

— Почему она со мной так? За что? Ведь я был ей хорошим мужем! Мы прожили вместе трудную, но счастливую жизнь! Я и подумать не мог, что моя Томочка способна на предательство! За что она делает мне так больно? За что?!

— Ну, будет, Боренька, будет. — Анатолий Григорьевич достал из бара бутылку Hennessey и разлил благородный напиток по пузатым бокалам. — Лучше выпей, выпей как лекарство, может, тогда немного успокоишься и поймешь, что это не Тамара делает тебе больно, а ее болезнь.