Это очень забавная история - Нед Виззини

– Может, им это не так уж и нужно, – сказал я, – а мне без таблеток никуда.

– Думаешь, ты какой-то особенный?

– Ну не то чтобы особенный… Просто это касается лично меня.

– Ладно, Крэйг. – Она перестала танцевать. – Замяли тему.

– Что?

– Капец! Ты хоть понимаешь, почему ты съехал с катушек? Ты же не умеешь нормально общаться с людьми.

– Это не так.

– Да я только что тебе сказала, что у меня та же проблема…

– Может, у тебя что-то другое.

Что у нее было, я понятия не имел, возможно, даже маниакально-депрессивное расстройство. Это гораздо круче простой депрессии, потому что в тебе вроде как есть что-то от маньяка. Я читал, что такие больные отжигают по полной. Это было нечестно.

– Ну вот, видишь? Про это я и говорю – ты сам возводишь вокруг себя стену.

– Какую стену?

– Кто знает о том, что у тебя депрессия, кому ты сказал?

– Маме, папе, сестре. Врачи тоже в курсе.

– Аарон знает?

– Ему это знать ни к чему. А ты кому сказала?

– Как это «ни к чему»? Он же твой лучший друг!

Я уставился на нее.

– У Аарона тоже проблем хватает, Крэйг.

Ниа подсела поближе.

– Я думаю, ему таблетки тоже не помешали бы, но он отказывается это признавать. Может, хоть тебя послушает.

– А ты ему сказала?

– Нет.

– Вот видишь? Ладно, проехали, все равно мы хорошо понимаем друг друга.

– Кто? Мы с тобой? Или вы с Аароном?

– Может быть, все мы.

– Не думаю. Но я рада, что вы мои друзья. Если тебе будет хреново, можешь мне звонить.

– Спасибо. Но у меня нет твоего нового номера.

– Вот, запиши.

И она дала мне его – магический номер. Я занес его в телефон вместе с ее именем, записанным капс-локом. Я подумал: «Эта девушка – мое спасение». Психотерапевты вещали, что, прежде чем встретить кого-то, с кем ты будешь счастлив, нужно научиться быть счастливым самому по себе. А мне казалось, что если бы Аарон исчез с лица земли и Ниа была бы только моя, счастливее меня не было бы на свете. Я бы всю ночь держал ее в объятиях и овевал своим дыханием. Мы оба были бы счастливы.

Мне было так плохо, что я лежал дома на диване, пил воду, потел в грелку и никак не мог согреться. Родители кружили около. Хотелось позвонить друзьям и сказать: «Что-то моя депрессия сегодня расшалилась, я не приду», но у меня никогда не было на это сил. А то была бы ржака. Через несколько дней я вставал с дивана и превращался в Крэйга, который не ищет оправданий. Тогда я звонил Ниа и говорил: «Мне лучше». «Мне тоже хорошо», – отвечала она. Похоже, мы оказались на одной волне. Я просил ее не дразнить меня, а она улыбалась в трубку и говорила: «Но у меня так хорошо получается».

В марте я обнаружил, что в баночке осталось восемь таблеток, и я начал подумывать, что «Золофт» мне больше ни к чему.

Мне определенно было лучше. Ну ладно, не лучше, но чувствовал я себя вполне сносно – странноватое ощущение, словно голова полегчала. Я подтянулся в учебе. Начал ходить к доктору Минерве – шестому психотерапевту из списка доктора Барни, – и она меня вполне устраивала: спокойная тетка, без закидонов, вникающая в мои проблемы. 93 балла за первый курс по-прежнему были со мной, но, блин, не всем же быть гениями.

Чего такого особенного со мной было, чтобы сидеть на пилюлях? Ну, психанул слегка из-за неприятностей, просто не привык еще к нагрузке. В новой школе всем тяжело. Может, я и в тот раз зря пошел к врачу. Из-за чего, собственно, я всполошился? Ну, блеванул пару раз, делов-то. Сейчас с этим порядок. Конечно, бывают дни, когда в меня не лезет еда, но мама говорила, что в библейские времена посту придавали большое значение. Раньше все верующие постились. И вообще, американцы уже так разжирели: думаете, мне улыбалось умножать ряды толстяков?

Короче, когда пузырек с «Золофтом» опустел, я не пошел за очередной порцией в аптеку и доктору Барни звонить не стал. Я выбросил пустой пузырек и пообещал себе: «Ладно, если снова станет хуже, я просто буду вспоминать ту ночь на Бруклинском мосту, когда мне было так классно». С пилюлями покончено, они для слабаков. Мне это больше ни к чему. Я снова был собой.

Однако же все вернулось на круги своя, детка, и два месяца спустя я стоял на коленях в темной ванной возле унитаза.