Девушки сирени - Марта Холл Келли

– Не могу. Пальцы распухли.

– Дай посмотрю.

Я сделала глубокий вдох и взяла ее за руку.

Потом плюнула на кольцо, покрутила его и все-таки сняла. На пальце у Герты осталась белая полоска.

– Ну что, ты счастлива? – спросила она. – А теперь уходи.

Герта встала и подошла к окну.

– Надеюсь, – бросила она, глядя на сад, – ты выполнишь свою половину сделки и не станешь обращаться в газеты? Я могу на это рассчитывать?

Я тщательно вытерла кольцо об юбку, чтобы на нем и следа от Герты не осталось, и надела его на палец. Кольцо было холодным и тяжелым. В самый раз.

Мама.

Я пошла к двери.

– Больше ты обо мне не услышишь.

Герта отвернулась от окна.

– Миссис Баковски.

Я остановилась.

Герта стояла, прижав кулак к груди.

– Я…

– Что?

– Я просто хотела сказать, что…

Было слышно, как тикают часы на полке.

– Если бы я могла, я бы ее вернула.

Я смерила ее долгим взглядом и сказала:

– Я тоже.

Выйдя на улицу, почувствовала невероятную легкость. Дверь за собой я закрывать не стала – не было ни малейшего желания слышать ее грохот.

Мне удалось самостоятельно найти телеграф в Штокзее. Оттуда я послала две короткие телеграммы.

Первую – Петрику и Халине: «Я в порядке. Скоро буду дома».

Вторую – в Коннектикут Кэролайн: «Это Герта. Сто процентов».

Письмо в газету я разорвала. Придет время, и Кэролайн позаботится о Герте. Меня это уже мало беспокоило.

До контрольно-пропускного пункта Любек – Шлутуп я доехала без приключений, и на границе тоже особых проблем не возникло. Я ехала по невысоким холмам, и мой лишившийся глушителя мотор ревел, как зверь, стоило мне нажать на педаль газа. Луна освещала дорогу, которая бежала по темным пустошам, между бело-голубых коттеджей и мимо светящихся в темном лесу серебристых березок.

Я прокрутила в голове весь разговор с Гертой и с радостью поняла, что мама все-таки с нами попрощалась. Я прикоснулась ко лбу и улыбнулась. Тот поцелуй мне не приснился, он был наяву.

Потом открыла окно и впустила в машину осенние ароматы. Запах свежескошенной травы вернул меня на Олений луг. Я вспомнила тепло Петрика, когда он лежал рядом со мной, вспомнила, как он за завтраком держал на руках Халину и одновременно читал газету. Петрик ее не отпускал. Как же легко запутаться в своих собственных сетях.

И вот я добралась до окрестностей Люблина. Это было то самое время, когда фонари уже выключили, а солнце еще не взошло и все кажется возможным.

Я ехала медленно, чтобы не разбудить город. Молчаливые молочницы вели по улицам коров, в полумраке тихо позвякивали колокольчики.

Проехала площадь под Люблинским замком, где когда-то было гетто, а теперь там все разровняли и осталась только одна медная табличка. Мимо нашего старого серебристо-розового дома, где мы на заднем дворе похоронили Фелку и где пустили корни подаренные Кэролайн саженцы, которые обязательно превратятся в самые красивые на свете кусты сирени. Ехала по улице, по которой мама водила меня в школу. Я улыбнулась. Воспоминания о маме уже не причиняли мне боли. Проехала мимо больницы, вспомнила Зузаннну и Кэролайн. Я верила, что у сестры все будет хорошо. Может, когда-нибудь мы с Халиной полетим в Нью-Йорк. Ей понравится бродить по тамошним картинным галереям.

Войдя в квартиру, я скинула туфли и босиком прошла в комнату Халины. Постояла в темноте, глядя на то, как она дышит. Мамино кольцо послало лучик света в сторону ее кровати. Локоны Халины золотистыми волнами разметались по подушке. Она не пошевелилась, когда я положила ей под подушку красную фланелевую скатку с кисточками, поправила одеяло и поцеловала ее в лоб.

Подошла к кровати Петрика. Он спал, прикрыв рукой глаза. Я в темноте расстегнула платье и позволила ему упасть на пол. Затем забралась к Петрику под одеяло, почувствовала, какая гладкая у него кожа, вдохнула его запах – запах пота и русских сигарет, запах дома.

Он притянул меня к себе. Впервые за очень долгое время. И я почувствовала, как щелкнула моя пудреница.