Зеркальный вор - Мартин Сэй

Рыбу подают на тарелках вместе с кусочками запеканки из спаржевой фасоли и ломтями белого хлеба. Сюннёве суетится, вытаскивая из чулана в коридоре дополнительный складной стул, пуская по кругу блюдо с огуречным салатом и т. п. Стэнли внимательно разглядывает еду, прежде чем ее попробовать.

Жареных грунионов едят целиком — с костями, как сардинок, — только вкусом они мало напоминают сардины, которыми его под Рождество угощали соседи-итальянцы в те годы, когда отец был на войне, а мама уже перестала разговаривать, так что он кормился где и как придется. Двигая челюстями, он думает о живом серебре прилива под луной, а также о пакете с рыбьими останками у задней двери — о перемешанных внутренностях, разевающихся крошечных ртах, затуманенных немигающих глазах. Он заставляет себя об этом думать, хотя на самом деле эти вещи его не волнуют. Рыба вкусная. Он голоден. Уже много месяцев он не питался вот так, по-домашнему, за кухонным столом.

Уэллс то и дело встает, чтобы подлить золотистое вино в полупустые бокалы.

— «Соаве классико», — говорит он. — Бутылки были куплены больше года назад. Как удачно, что я их сохранил! Это вино идеально подходит к рыбным блюдам. Бог ты мой — рыба по пятницам! Уж не хотите ли вы вернуть меня в лоно католической церкви? И ведь это может сработать, черт побери, это может сработать.

Уэллс в ударе, слова льются из него потоком, и никто даже не пытается разделить с ним место на авансцене. Сюннёве и Синтия вставляют по два-три удачных замечания каждая, да еще Клаудио в своем стиле задает пару вопросов мимо темы, а в остальном они позволяют Уэллсу расслабиться и нести все, что ему взбредет в голову. У Стэнли такое чувство, словно он наблюдает бой на шпагах в каком-то старом фильме, когда главный герой — скажем, Эррол Флинн или Тайрон Пауэр — в одиночку легко отбивается от дюжины противников, более всего озабоченных тем, как бы случайно не оцарапать голливудскую звезду. Синтия шевелит бровями и ухмыляется. Уэллс активно жестикулирует, почти не притрагиваясь к еде. В целом все это производит на Стэнли довольно тягостное впечатление.

— Кстати, о католицизме, — говорит Уэллс и начинает цитировать отрывки из своего только что написанного стихотворения.

Стэнли, крепко сжав челюсти и уставившись в тарелку, гоняет по ней вилкой зеленый стручок фасоли.

— Так вера может искривить пространство! — декламирует Уэллс. — Так изогнутся птолемеевы лучи! И так узрит святая Клара отраженье таинства мессы на пустой стене.

«Пожалуйста, остановись! — мысленно просит его Стэнли. — Не надо все портить! Да замолчи же ты!»

— Полагаю, вы в курсе, — продолжает Уэллс, — что Папа Римский совсем недавно, две-три недели назад, объявил Клару Ассизскую святой покровительницей телевидения. По крайней мере, это более удачный выбор, чем назначение архангела Гавриила патроном радиовещания, вы не находите? Церкви всегда была близка идея трансляции благой вести на громадные расстояния, но Папе, должно быть, пришлось помучиться с поисками подходящего небесного покровителя для этого дела. В последнее время меня особо привлекают подобные истории. Полагаю, это и станет главной темой моей новой книги. Власть образа. И образ власти.

— Вот ни фига себе! — перебивает его Синтия, глядя на стенные часы. — У нас времени уже в обрез! Кончай хавать, амиго, и ноги в руки! Начало сеанса никто ради нас не задержит.