Токсичный роман - Хезер Димитриос

Моя мама подъезжает, и я быстро ей машу.

Хватаю рюкзак, испытывая облегчение и разочарование одновременно.

Но Гидеон, как оказывается, легко не сдается. Он передает мне записку на обратной стороне расписания репетиций.

– Сладких снов, Грейс, – говорит он.

Он уходит прежде, чем я успеваю что-то сказать.

Грейс,

знала ли ты, что в Загребе, в Хорватии, есть место под названием «Музей рухнувших отношений»? Я прочитал о нем в National Geographic. Люди со всего мира посылают туда предметы и рассказывают истории своих разрывов. Разве это не грустно, странно и красиво?

Г.

Я начинаю думать, что бы отправила туда после того, как мы с тобой расстанемся. Это страшно: не «если мы расстанемся», а «после того, как мы расстанемся». Гидеон знает меня лучше, чем я думала.

Ожерелье со звездой, решаю я.

Г.,

это грустно, странно и красиво. Не могу не думать, что это какой-то намек.

Грейс

Грейс,

намек? От кого, от меня?

Г.

Я захожу в театральный класс в день последнего выступления, и вся труппа там, потому что нам всем немного грустно, что это уже почти конец, и мы хотим побыть вместе как можно дольше, прежде чем магия театра кончится. Гидеон за пианино, играет бархатную джазовую мелодию, незнакомую мне. Он сосредоточен на нотах перед собой и не замечает ничего вокруг. Он слегка щурится, должно быть, забыл очки дома. Его длинные тонкие пальцы летают по клавишам, и время от времени он останавливается и рисует ноту на бумаге, а потом начинает заново. Я облокачиваюсь о пианино, и он поднимает на меня глаза и улыбается, словно теперь полностью доволен, и, не теряя ритма, он отодвигается на край скамейки, и я сажусь рядом с ним. Ты знаешь, что я падка на музыкантов. Музыка втекает в меня, и это словно прогулка по солнечной улице города, но я замечаю меланхолию под яркими нотами, тайну внутри. «О, – думаю я, – мне нужно написать ему письмо. Ему понравится эта фраза (мы обмениваемся словами как поцелуями) – тайна внутри».

Он эффектно заканчивает и смотрит на меня:

– Что думаешь?

– Мне очень нравится. Ты знаешь, что мне нравится. Я обвиняю тебя в вымогательстве комплиментов.

Он смеется. Мне кажется или он подвигается ко мне поближе? Его рука ложится на мою.

– Как она называется? – спрашиваю я.

Гидеон снова играет припев: слышу капли дождя и звон стаканов. Смех и вздохи.

– Все еще раздумываю над названием, – говорит он.

– Стой, это ты сам написал?

Я думала, что он просто переписал ее откуда-то на нотную бумагу. Я часто вижу Гидеона за пианино, и он хорошо, действительно хорошо играет, но я и понятия не имела, что он может сделать что-то такое.

Он пожимает плечами:

– Не так сложно, это всего лишь ноты на странице, знаешь ли.

– Нет, не знаю. Гидеон, это… Это просто прекрасно, что ты умеешь так.

Он смотрит на клавиши, пробегает пальцами по гамме.

– Дай руку, – тихо говорит он.

Я вкладываю свою руку в его и чувствую разряд, мягкий и внезапный, и мы оба поднимаем глаза и смотрим друг на друга. Я слышу предупреждающие колокольчики где-то в далеких уголках разума, но они заглушаются кровью, несущейся через меня, биением сердца.

Он прокашливается, уголки его губ слегка поднимаются.

– Вот, – говорит он, кладя мои пальцы на клавиши. Он показывает мне несколько нот, и я стараюсь повторять за ним.

– Я звучу как стадо слонов, – говорю я.

– Ну… – Он смеется, и я пихаю его плечом.

– Ты не должен был со мной соглашаться! Это, не знаю, не по-рыцарски.

Он кладет свою руку на мою и медленно прижимает мои пальцы. Вместе получается лучше.

Я убираю руку из-под его, смущенная и виноватая.

– Я порчу твою песню, – говорю я.

– Ну, чисто технически ты портишь свою песню.

– Что… – Оу.

– Гидеон!

Мы разворачиваемся, оба слегка подпрыгиваем. Питер и Кайл смотрят на нас. О боже. Твои лучшие друзья только что видели… Что бы это ни было.

– Нам нужно отрепетировать битву на мечах, – говорит Кайл. Он даже не смотрит мне в глаза.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Гидеон встает со стула и сгребает нотные листы:

– Еще не готово.

Он кладет руку на мое плечо на минутку, прежде чем уйти с другими ребятами. Я остаюсь на скамейке перед пианино, уставясь на клавиши. Черные и белые. Серых нет.

Натали садится верхом на скамейку почти сразу, как только встает Гидеон.

– Да, – говорит она.

– Что?

Она кивает в сторону Гидеона:

– Да ему. Si, oui, ja, дорогая.

Я качаю головой, мое лицо горит.

– Прекрати, – ворчу я. – Я люблю Гэвина.

Она смотрит на меня презрительно.

– Люблю.

– Нет, он просто промыл тебе мозги.

– Слушай…

– Все это видят – тебя с Гидеоном. Вы не просто нравитесь друг другу. Это что-то… серьезное. Он понимает тебя, Грейс, – говорит она. – Ты не обманешь никого из нас.

Мое сердце царапают эти слова:

– Пожалуйста, скажи мне, что это неправда.

Потому что если это так, то когда ты об этом узнаешь – лишь вопрос времени. О боже. Что я натворила?

– Это правда, – тихо говорит Натали. – И это нормально. Тебе только восемнадцать, ты не можешь оставаться с Гэвином до конца жизни просто потому, что он говорит, что убьет…

Я качаю головой:

– Мне нужно идти.

– Грейс…

Я машу ей на прощание:

– Увидимся сегодня вечером!

Я не оборачиваюсь, чтобы попрощаться с Гидеоном, потому что не доверяю себе, когда нахожусь рядом с ним.

Я несусь в библиотеку и только там замечаю маленький квадратик бумаги, засунутый мне в карман куртки.