Завидные женихи - Нонна Кухина

Шли они, держась за руки, парой, как в детском саду. Сначала по проселку, потом по неширокой асфальтированной дороге, вздыбившейся посередине горбом, мимо длинного проволочного забора, окружавшего низкое мрачное здание из красного кирпича. Откуда-то Света помнила, что это местный детский дом. И действительно, в размокшем месиве весенней земли под выцветшей надписью «Стадион» гоняли мяч шесть или семь неулыбчивых подростков.

– Это детский дом, мальчики? – обратилась к ним Света, неизвестно для чего.

– Не-е, инкубатор для брошенных, – несмешно пошутил один из них, ногой лихо поддавая мяч в ее сторону вместе с комьями грязи.

Красивый, стройный, белокурый, сирота был чем-то похож на Юру.

«В детских домах сотни сироток только и ждут…» – всплыли в памяти давно забытые слова сердитого гинеколога.

– Может, зайдем, Ген? – неуверенно попросила Света.

– А что, давай…

По нескончаемым коридорам сквозняками бродила тоска. Тусклые лампочки едва освещали облезлые стены. Пожилая женщина, точь-в-точь учительница начальных классов, но со шваброй в руках, удивленно вышла им навстречу из помещения то ли душевой, то ли туалета – Света не разглядела.

– Вы кого-то ищете?

– Еще не знаю, – ответила Света, – посмотрим.

И тут услыхала детский плач.

Там, где коридор заворачивал под девяносто градусов, в углу между стеной и разрушенным книжным шкафом стоял мальчик, лет, наверное, четырех. Лицо залито слезами. На глазу ячмень. Штаны размера на три больше, чем нужно…

– Ах ты! – кинулась к нему женщина со шваброй. – Ну что ты будешь делать! Опять описался! Ну когда, когда это кончится?! Ты совсем, что ли, идиот?! Слов человеческих не понимаешь?! На меня смотри, когда я с тобой разговариваю!

Ребенок зыркнул на нее ненавидящим взглядом и заорал еще громче.

– Заткнись! – гаркнула та и отвесила ему звонкую затрещину прямо по затылку. – А ну, заткнись!

– Сама заткнись, сука! Не то я тебе пасть порву и моргалы выколю! – грубо тявкнул мальчишка, в самом деле переставая плакать, и вызывающе посмотрел на обомлевших Свету с Геной.

Первым в себя пришел Гена. Расхохотался, подошел к мальчику, сел рядом с ним на корточки.

– Молодец ты, парень, не даешь себя в обиду! А что описался, так это не беда, с кем не бывало? Тебя как звать-то?

– Володькой. – Пара вполне нахальных карих глаз, минуя Гену, впилась Свете прямо в переносицу.

– Вовочкой, значит, – задумчиво проговорил Гена и в свою очередь тоже посмотрел на жену.

На оформление документов ушло чуть ли не полгода, поэтому, когда Вовочка наконец переехал жить к приемным родителям, ему уже исполнилось пять. Опасаясь дурных примет, Света сменила в детской даже обои. Игрушки, кроватка, турник, ковры, одежда – все было добротное, красивое, яркое, вполне подходящее мальчику такого возраста, но Вовочка, казалось, терпит красочно-стерильную обстановку исключительно из благодарности. Послушный, как арестант, и, как арестант, себе на уме, в альбоме он толстым фломастером рисовал, подобно Малевичу, черные квадраты, замалевывая их густо, так что фломастера хватало максимум дня на два. Знакомые намекали, что неплохо было бы показать малолетнего маэстро психиатру, но у Светы уже был один неполноценный ребенок, нынешнего она постановила себе считать здоровым.

– Ничего, он привыкнет, – говорила она и гладила Вовочку по курчавой головке, – правда, солнышко мое ненаглядное?

– Правда, – отвечал он с готовностью и, улучив момент, когда взрослые, увлекшись разговорами, теряли его из виду, отправлялся в кухню на поиски еды.

Страх остаться голодным преследовал его даже во сне.

«Отдай мой хлеб! Отдай, гаденыш!»

«Мой кусок, не дам!»

«Я тоже хочу! Дайте мне! Мне тоже дайте!»

Света ужасалась, уходила в их с Геной спальню и лежала до утра без сна, а Гена брал малыша за ручку, сжатую в кулак, ждал, пока тот расслабит побелевшие от напряжения пальцы, и тихо-тихо говорил ему на ухо всегда одну и ту же фразу:

– Да пошли ты их, парень, на х…, вон там, за углом – глянь, – целый продуктовый магазин, твой собственный, запер за собой дверь, и ешь – не хочу.