Дочь капитана Летфорда, или Приключения Джейн в стране Россия - Евгений Аврутин

«Ноябрь 1854 года. Санкт-Петербург

Дорогой дневник, эта запись наконец-то сделана в столице Российской империи, впрочем, если быть честной, то на её окраине, в предместье, которое называется Staraya Derevnya.

День получился немного суматошным, а завершился приключением и поручением. Конечно, я устала, но запись все же сделаю, причём постараюсь подробнее. Ведь я впервые в жизни приехала в столицу другого государства (да ещё такого, с которым Англия находится в состоянии войны). К тому же мне неизвестно, какие приключения ждут нас завтра, но весьма вероятно, что возможности сделать новую запись не будет.

Последнюю ночь в Финляндии мы провели в Териоки^[41], причём, так как приехали туда затемно, а уехали засветло, я не поняла, город это или деревня. Вместо гостиницы мы нашли гостеприимного жителя, пустившего нас на ночлег за умеренные деньги. Конечно, лишняя комната у него нашлась лишь одна, и он так и не понял, почему один из постояльцев (Сэнди) предпочёл заснуть в коридоре.

К сожалению, отвезти в Петербург хозяин нас не смог, но любезно договорился с соседом об этой услуге. Сосед передал, что нас отвезёт его работник, с условием – не задерживаться в городе и сразу повернуть обратно. Было обещано исполнить ещё одно наше условие: постараться въехать в город, минуя заставу.

Как и все финны, слуга оказался исполнительным. Он разбудил нас в вечерних сумерках от привычной дорожной дрёмы и сказал:

– Пиетари!

Сэнди понял его не сразу. Финн повторил, что мы «в Пиетари приехаль».

На дороге было несколько заснеженных домов, впереди светились огоньки. Других признаков города я не заметила.

Сэнди попытался объяснить вознице, что тот не выполнил приказ хозяина, но финн его не понимал. Не помогла и предложенная плата: chukhna повторял, как попугай, «Пиетари», а потом начал разворачивать свои сани, направляясь обратно.

Возврат в Териоки не входил в наши планы. Сэнди громко сказал несколько слов, которые я лишь изредка слышала в Финляндии, и мы покинули сани, под радостное ржание косматой лошадки.

– Зато я могу всем рассказать, что не приехала в Санкт-Петербург, а пришла пешком, – заметила я.

Сэнди продолжал ругаться.

Дальнейшее наше путешествие я назвала «заговор стихий». Сами стихии были представлены морозом (лёгким для Сэнди, ощутимым для меня) и крепким ветром. Спасибо ветру, он дул в спину, но все же мог бы делать это потише. По словам Сэнди, где-то справа от нас, за стеной темноты и метели, был Финский залив, на нем – неприступный Кронштадт.

– Впрочем, – добавил Сэнди, – Финский залив скоро кончится, а вместе с ним кончится Балтийское море и Атлантический океан. Дальше на тысячи verst (я уже знала, что это чуть больше морской мили) только суша. Греки, увидев море, кричат: «Таласса!» Интересно, что должны говорить англичане, прощаясь с морем?

– До встречи, – буркнула я, хотя настроение было такое, что мне хотелось вспомнить несколько слов, сказанных когда-то миссис Дэниэлс соседке.

И все же главным в заговоре стихий был не ветер и не мороз, а пустая дорога. Навстречу нам проехали несколько саней, но попутной оказии не было. В этот ноябрьский вечер мы были единственными людьми во Вселенной, желающими попасть в Санкт-Петербург с этой окраины.

Некоторое время меня мучили самые глупые мысли: и то, что мы уходим от города, и то, что весь Санкт-Петербург – это и есть деревянные домики, а самый большой из них окажется дворцом царя Николая. Потом от усталости у меня не было сил даже на эти мысли, а лишь на то, чтобы брести по заснеженной дороге.

Домиков, признаться честно, становилось все больше и больше, а потом впереди появилось какое-то огромное здание. В его окнах светились огоньки.

– Благовещенская церковь, – сказал Сэнди. – Зайдём, погреемся.

Предложение мне понравилось.

В дороге я расспрашивала Сэнди о русской вере. Он сумел мне объяснить, чем русская Церковь отличается от католической, но запутался, объясняя, чем отличается от протестантской, особенно в нашем, англиканском варианте^[42].

Сейчас меня больше всего интересовала разница между любым домом и улицей.

И все равно, приблизившись к храму, я остановилась в удивлении. Благовещенская церковь совсем была не похожа на церквушку с луковичным куполом на картине из папиного кабинета.

Церковь напоминала донжон замка, круглая снизу и с резным верхом. Лайонел сразу бы сказал, какой это архитектурный стиль, а я только ощутила в этом здании что-то привычное, как будто на миг перенеслась в Лондон. К тому же я поняла, что Петербург состоит не из одних деревянных домишек.