Сегун - Джеймс Клавелл

— Есть кто-нибудь еще, кто считает, что есть измена? Кто осмеливается нарушить Бусидо? Кто решается обвинять сюзерена в измене?

— Прошу простить меня, господин. — Исуми, старый советник, произнес это совершенно спокойно. — Но я вынужден сказать, что, если вы собираетесь в Осаку, — это измена вашим предкам.

— В тот день, когда я поеду в Осаку, вы покинете эту землю.

Седой человек вежливо поклонился:

— Да, господин.

Торанага безжалостно оглядел всех присутствующих. Кое-кто неловко заерзал под его взглядом и поднял на него глаза. Самурай, который много лет назад утратил желание воевать, обрил голову, пошел в монахи-буддисты и теперь был членом гражданской администрации Торанаги, безмолвствовал, во власти страха, который он отчаянно пытался скрыть.

— Чего вы боитесь, Нумата-сан?

— Ничего, господин. — Тот опустил глаза.

— Хорошо. Тогда пойдите и совершите сеппуку: вы — лжец, и ваш страх отравляет здесь воздух.

Нумата всхлипнул и спотыкаясь побрел к дверям. Ужас охватил присутствующих. Торанага смотрел и ждал. Воздух стал плотным, слабое потрескивание факелов в наступившей тишине казалось неестественно резким. Судару повернулся к отцу и поклонился — он знал, что это его долг, что на нем лежит ответственность.

— Пожалуйста, господин, можно мне почтительно сделать заявление?

— Какое заявление?

— Господин, я считаю, что нет… что здесь больше нет изменников и что больше не будет из…

— Я не разделяю вашего мнения.

— Пожалуйста, простите меня, господин, вы знаете, я повинуюсь вам. Мы все повинуемся вам. Мы стремимся только к лучшему.

— Лучшее — это мое решение. Что я решу, то и есть самое лучшее.

Судару беспомощно поклонился в знак согласия и умолк. Торанага, казалось, забыл о нем, его речь, как и его взгляд, была непреклонна:

— Вы больше не будете моим наследником.

Судару побледнел. Торанага ослабил напряжение, повисшее над залом, словами:

— Я здесь сюзерен. — Он выждал минуту, затем в полной тишине встал и с надменным видом покинул место собрания, — дверь за ним закрылась. Все беспомощно пытались нащупать рукоятку меча… но никто не покинул своего места.

— Сегодня… сегодня утром я слышал от нашего главнокомандующего, — заговорил наконец Судару, — что господин Хиро-Мацу будет здесь через несколько дней. Я хочу… я буду говорить с ним. Молчите, терпите, будьте лояльны к нашему сюзерену. А сейчас давайте пойдем и отдадим последние почести генералу Серата Кьесио…

Торанага поднимался по лестнице… Одиночество поглотило его… На самом верху он остановился и на мгновение облокотился о стену, тяжело дыша. Боль охватила его грудь, он пытался растереть ее, чтобы хоть немножко ослабить.

— Это только нехватка физических упражнений, — пробормотал он, — только слабость, вот и все.

Отдохнув, он тронулся дальше.

Он ясно и безжалостно сознавал: опасность велика. Измена и страх заразительны, и то и другое следует выжигать без всякой жалости в тот самый момент, когда они появляются. И все равно ты не можешь быть уверен, что они искоренены. Да, борьба, в которую он ввязался, не детская игра. Слабый — пища для сильного, сильный — добыча для очень сильного. Если бы Судару публично заявил, что берет на себя всю власть, он, Торанага, был бы бессилен что-либо сделать. Пока не ответит Затаки, ему остается только ждать.

Он закрыл и запер дверь и подошел к окну: внизу его генералы и советники расходились по домам. Город за стенами крепости лежал почти в полной темноте, луна едва проглядывала сквозь облака и туман, ночь была спокойная, почти без звуков. Ему казалось, что с небес на него опускается его судьба.