Сегун - Джеймс Клавелл

— Это так красиво, — пробормотала она, наслаждаясь прикосновением к ней, — так подходит для церемонии.

— Да.

— Вы были настоящим мастером сегодня, Бунтаро-сан. Вы дали мне так много счастья, — ее голос был низким и напряженным, она слегка подалась вперед. — Все было столь прекрасно: и сад, и то, как вы артистично скрыли эти трещины игрой света и тени. И это, — она опять дотронулась до чайницы. — Все чудесно, даже то, как вы написали на полотенце «ай» — любовь. Для меня сегодняшним вечером «любовь» было самым прекрасным словом, — слезы снова потекли по щекам. — Пожалуйста, извините меня, — сказала она, смахивая их.

Он поклонился, смущенный похвалой. Стараясь скрыть свои чувства, он начал заворачивать чайницу в кусок шелковой ткани. Закончив, Бунтаро положил ее в ящик и аккуратно поставил перед ней:

— Марико-сан, если у нас в доме возникли денежные проблемы, возьмите это. Продайте.

— Никогда! — Это была единственная вещь, кроме мечей и большого лука, которой он очень дорожил. — Это будет последняя вещь, которую я продам.

— Пожалуйста, извините меня, но если платить за моих вассалов будет нечем, возьмите ее.

— Для них всех денег хватит с лихвой. И на самое лучшее оружие и лошадей. Нет, Бунтаро-сан, Тцанг ваша.

— Нам осталось жить немного времени. Кому мне завещать ее? Сарудзи?

Она посмотрела на угли и огонь, поглощающий миниатюрный вулкан, это зрелище успокоило ее.

— Нет. Не раньше, чем он станет настоящим мастером чайной церемонии, равным его отцу. Я советую вам оставить Тцанг господину Торанаге и попросить его перед смертью решить, достоин ли получить ее наш сын.

— А если господин Торанага проиграет и погибнет до зимы, как я считаю?

— Здесь, в этом уединенном месте, я могу спокойно сказать вам всю правду, не притворяясь, ведь откровенность — важная часть тя-но-ю? Да, он потерпит поражение, если не перетянет на свою сторону Кийяму и Оноши, а также Затаки. В таком случае, укажите в завещании, что Тцанг должна быть послана с охраной Его Императорскому Величеству с просьбой принять ее. Конечно, Тцанг достойна божества.

— Да. Это будет замечательный выбор, — он посмотрел на нож, потом мрачно добавил: — Ах, Марико-сан, для господина Торанаги сделать уже ничего нельзя. Его карма уже записана. Он выиграет или проиграет. И если он выиграет, и если потерпит поражение, все равно не избежать большой крови.

— Да.

Задумавшись, он отвел глаза от ее ножа и посмотрел на веточку дикого тимьяна, слеза на ней все еще оставалась чистой. Потом сказал:

— Если он потерпит поражение, то, прежде чем я умру — или если я умру, — я или один из моих людей убьем Анджин-сана.

В темноте ночи ее лицо казалось нереальным. Мягкий бриз трепал пряди волос, придавая еще больше сходство со статуей.

— Пожалуйста, извините меня, можно я спрошу, почему?

— Он слишком опасен, чтобы его оставлять в живых. Его знания, его идеи, даже его пятая конечность… он заражает государство, даже господина Яэмона. Господин Торанага уже попал под его влияние, не так ли?

— Господин Торанага использует его знания, — сказала Марико.

— Тот момент, когда умрет господин Торанага, это момент получения приказа о смерти Анджин-сана. Но я надеюсь, что глаза нашего господина раскроются еще до этого, — лампа с догоревшим фитилем затрещала и погасла. Он взглянул на Марико: — Вы тоже очарованы им?

— Он удивительный человек. Но его ум так отличается от нашего… его характер… да, так отличается от наших, что временами его почти невозможно понять. Один раз я пыталась объяснить ему тя-но-ю, но это выше его понимания.

— Видимо, это ужасно — родиться варваром, ужасно, — сказал Бунтаро.

— Да.

Его взгляд упал на лезвие ее ножа.

— Люди говорят, что Анджин-сан был японцем в предыдущей жизни. Он не похож на других варваров и он… он очень старается говорить и вести себя как один из нас, хотя это ему и не удается, да?

— Я хотела бы, чтобы вы видели его в тот вечер, когда он чуть не совершил сеппуку, Бунтаро-сан. Я… это было очень необычно. Я видела, что смерть уже коснулась его, но была отведена рукою Оми. Может, он когда-то был японцем, именно это, я думаю, и объясняет многие вещи. Господин Торанага считает, что он очень полезен для нас именно сейчас.

— Вы как раз сейчас перестали учить его и стали опять японкой.

— Что?

— Я считаю, что господин Торанага находится под действием его чар. И вы тоже.

— Пожалуйста, извините меня, но я не думаю, что я оказалась под влиянием его чар.

— В ту другую ночь в Анджиро, которая прошла так скверно, я чувствовал, что вы были с ним, против меня. Конечно, это была дьявольская мысль, но я чувствовал это.

Она перевела взгляд с лезвия на него, внимательно посмотрела и не ответила. Еще одна лампа коротко затрещала и погасла. Теперь в комнате осталась только одна горящая лампа, последняя.

— Да, я ненавидел его в ту ночь, — продолжал Бунтаро тем же спокойным голосом, — и хотел его смерти, и вашей, и Фудзико-сан. Мой лук нашептывал мне это, как это бывает временами, требуя убийства. И когда на рассвете следующего дня я увидел, как он спускается с холма с этими, недостойными мужчины маленькими пистолетами в руках, мои стрелы просили его крови. Но я отложил его убийство и смирился, ненавидя себя за его плохие манеры больше, чем его, стыдясь того, как вел себя, и за то, что выпил слишком много саке, — теперь стало видно, как он устал, — столько позора пришлось нам вытерпеть, и вам, и мне. Не так ли?

— Да.

— Вы не хотите, чтобы я убил его?

— Вы должны делать то, что считаете своим долгом, — сказала она, — как я буду делать то, что считаю своим.

— Мы остаемся в гостинице на сегодняшнюю ночь, — сказал он.

И тогда, так как она была хорошим гостем и тя-но-ю была лучшей церемонией из всех, какие он проводил, он одумался и снова дал ей время и покой, которые сам получил от нее.

— Идите в гостиницу. Спите, — сказал он. Его рука подняла нож и протянула ей. — Когда клены потеряют листву — или когда вы вернетесь из Осаки — мы начнем еще раз. Как муж и жена.

— Да. Благодарю вас.

— Вы соглашаетесь по доброй воле, Марико-сан?

— Да.

— Перед вашим Богом?

— Да. Перед Богом.

Марико поклонилась и взяла свой нож, запрятав его в укромное место, еще раз поклонилась и ушла.

Ее шаги замерли вдалеке. Бунтаро глянул на веточку, которая все еще была у него в кулаке, слеза еще не скатилась с маленького листочка. Когда он осторожно клал веточку на последний из оставшихся углей, пальцы его тряслись. Чистые зеленые листья стали изгибаться и обугливаться. Слеза исчезла с тихим шипением.