Запад-Россия. Тысячелетняя Война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса - Ги Меттан

Свобода на службе борьбы с тоталитаризмом

Свобода как средство освобождения личности и наций (в понимании просветителей во главе с Руссо) постепенно лишилась бунтарской подоплеки и свелась исключительно к сфере экономики. Все усилия неолибералов были направлены на то, чтобы выдать экономическую свободу и политику дерегулирования экономики за торжество свободы в универсальном, гуманистическом смысле. Эта ограниченная свобода имела мало общего с понятием, поднятым на щит французскими философами и революционерами в борьбе с тиранией и монополизацией богатств аристократами. Зато она оказалась прекрасным стимулом для антисоветской и антисоциалистической пропаганды в Европе.

Рональд Рейган как истинный голливудский актер, близкий к антикоммунистическим кругам и воспитанный на вестернах, которые превратили кровавое завоевание Запада и геноцид индейцев в великую либертарианскую эпопею, а массовую бойню — в незначительные перегибы, гениально умел налаживать связи, в чем Соединенные Штаты очень нуждались в данный исторический момент. Его пылкие речи в защиту свободы и прав человека в лучших американских традициях благосклонно воспринимались европейской общественностью и не противоречили амбициям крупных предпринимателей и подконтрольных диктаторов авторитарных государств. Последние между тем постепенно смягчались вплоть до полного растворения в либеральной демократии после развала Советского Союза. Диктатуры Латинской Америки и Азии, от Чили до Филиппин, прекратили существование одна за другой. Авторитарные режимы сохранились только в странах Ближнего Востока.

Рейган придал идее свободы некое эсхатологическое, трансцендентальное измерение. Это вызывало усмешки западных интеллектуалов, но позволяло маскировать традиционные геополитические и экономические устремления США. Возвращение сакральных, религиозных элементов в политический контекст под соусом борьбы добра со злом (то есть свободного Запада с Россией, Ираном, Кубой и в некоторой степени с Китаем) придало крестовому походу Штатов особую ауру и идеологическую силу. Откровенно империалистические интонации в духе XIX века для этой цели уже не подходили.

Чем глубже Советский Союз увязал в Афганистане, чем труднее ему было справляться с польской «Солидарностью» и чем сильнее задыхалась советская экономика, тем эффективнее работала американская пропаганда. В конце концов, с точки зрения мирового общественного мнения, СССР оказался по одну сторону баррикад с бывшими колонизаторами, а не с бывшими колониями. Так меньше чем за пять лет, с 1980 по 1985 год, чаша весов качнулась в другую сторону, и Запад во главе с США приобрел бесспорный статус знаменосца свободы и ее защитника.

В конце 1980-х годов под влиянием внутренних противоречий и несостоятельности плановой экономики Советский Союз распался. На протяжении всей холодной войны, то есть с 1945 по 1989 год, Соединенные Штаты весьма успешно мобилизовали свои силы под знаменем антикоммунизма по двум направлениям, указанным еще английскими империалистами, — военно-геополитическая борьба и борьба за свободу и права человека.

Казалось бы, крах коммунизма в 1991 году должен был погасить этот огонь. В этом смысле высказался и советник Михаила Горбачева по внешней политике Георгий Арбатов: «Мы собираемся сделать ужасную вещь… лишить вас врага». Но жизнь рассудила иначе.

С исчезновением коммунистического врага на авансцену вышел враг российский

После распада Советского Союза в 1991 году защитники свободы, за сорок лет привыкшие сражаться против коммунистического тоталитаризма, вполне разумно рассудили, что их миссия исполнена и можно предоставить молодой демократической России спокойно строить новое общество. Здесь нелишне еще раз процитировать Мартина Малиа, большого знатока России и убежденного антикоммуниста:

«Итак, Россия попросту вернулась на исходную позицию нищей державы, которая стремится к модернизации в реальности после провала карикатурной модернизации в сюрреалистическом мире советского социализма. Сейчас, на полпути, кажется, что она вряд ли сможет достичь экономического уровня Запада (или хотя бы Китая) и заполнить некую гипотетическую пустоту в политике Центральной Европы. В равной мере невозможно представить, что русский неонационализм сможет очаровать зарубежные страны и превзойти в своей притягательности царизм.

И даже если ценой невероятных усилий России удастся вновь собрать бывшие союзные республики, еще более нищие, чем она сама, опаснее Россия от этого не станет. Дело в том, что в наши дни мировое могущество зависит не от размера подвластных территорий, а от уровня экономического и технического развития. В политическом, экономическом и нравственном плане эпоха огромных империй миновала. Сегодня расширять свои границы просто недопустимо»[313].

Таким в 1990-х годах видели будущее России многие воинствующие антикоммунисты.

Наиболее убежденных из них ждало скорое разочарование. Противникам коммунизма пришлось попрощаться с геополитическим противостоянием: больше ничто не вдохновляло американских «ястребов» стремиться к мировому господству. Во время первого срока Бориса Ельцина, с 1992 по 1996 год, события развивались по предсказуемому сценарию. Экономическая шоковая терапия, навязанная идеологами МВФ, в частности Джеффри Саксом, насаждала в разоренной России свободу неолиберального толка. Приватизация позволила горстке грабителей присвоить национальные богатства под предлогом перехода к капитализму, в то время как западные СМИ аплодировали Ельцину, приказавшему стрелять из танков по законно избранному парламенту[314].

Но все изменилось в январе 1996 года, когда Ельцин, признав несостоятельность заимствованной модели, включил в правительство по-настоящему преданных патриотов, а чуть позже назначил премьером бывшего министра иностранных дел Евгения Примакова. С этого момента американская антироссийская пропаганда вновь расцвела пышным цветом, взяв на вооружение старые темы и прежнюю идеологию, но обратив их против новой России. О привычном разоблачении тоталитаризма, разумеется, речи больше не шло, зато вскоре вновь всплыли забытые с 1917 года обвинения в атавистической склонности России к экспансионизму и деспотизму. Антироссийская пропаганда разворачивалась по привычной схеме: территориальное господство и геополитические амбиции, с одной стороны, проповедь свобод, прогресса и благ глобализации — с другой. Причем второе маскировало первое, поскольку такого удобного предлога, как борьба с коммунизмом, больше не существовало.

Бжезинский перерабатывает старые геополитические теории о русском экспансионизме

Одним из первых приготовился к бою Збигнев Бжезинский — в лучших традициях геоимпериалистов Мэхэна, Маккиндера и Спайкмена, невзирая на возражения о закате территориальных империй и устаревшей западной геополитике. В 1997 году он опубликовал работу «Великая шахматная доска. Господство Америки и его геостратегические императивы» («The Grand Chessboard: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives»)[315], в которой актуализировал концепции своих предшественников в приложении к новой постсоветской реальности. Те же идеи он изложит в 2004 году в книге «Выбор: мировое господство или глобальное лидерство» («The Choice: Global Domination or Global Leadership»), прежде чем выдвинуть в 2012 году новую модель с учетом наращивания мощи Китаем[316].