Запад-Россия. Тысячелетняя Война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса - Ги Меттан

Дэвид Фоглесонг изучил российско-американские отношения, начав с 1914 года, и сделал вывод, что такая позиция США во многом объясняется «мессианским циклом» Америки и неудержимым стремлением вмешиваться во внутренние дела русских, с тем чтобы учить их демократии, то бишь «власти народа»[411]. Когда же этот крестовый поход закончился крахом и торжеством большевистской революции, американские «мессии» вернулись домой и принялись развивать тезис о «культурной несовместимости России с западными демократическими идеалами». Эта идея, как мы видели, постоянно подпитывала американскую русофобию в годы холодной войны. Это также объясняет, почему русофобская книга французского маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» выдержала в США столько переизданий.

Провал американского демократического мессианизма отразился на мировоззрении Европы, которая воспринимает Россию как «неуравновешенную» геополитическую единицу, не способную к плавному поступательному развитию. Для нее Россия находится в перманентном состоянии европеизации и ведет себя как «варвар у ворот цивилизованного мира». В более счастливые времена Европа относилась к России как к рассеянному и нерадивому ученику, не способному одолеть премудрости экономической свободы и демократического плюрализма. Как бы Россия ни старалась, она может лишь копировать Запад («имитировать», как говорили в XVIII веке), но в этой области ей никогда не достичь совершенства.

Крепостные или пролетарии, русские навсегда останутся рабами тирании

Этот подход для русских не более лестен, чем предыдущие, и своими корнями он уходит глубоко в историю. Стало традицией представлять историю России как сплошную череду деспотических режимов, начиная с Петра Великого — и до Сталина, а потом с 2000 года до настоящего времени, когда у власти оказался Путин. Мы уже видели, как Эрнст Нольте и Франсуа Фюре пытались доказать, что немецкий фашизм и сталинский коммунизм — две стороны одной медали[412].

В Соединенных Штатах антироссийское направление исторической науки представлено двумя школами, которые в чем-то пересекаются, в чем-то расходятся, но, в конечном счете, предлагают одну и ту же версию. Первая школа защищает концепцию, предложенную историком Ричардом Пайпсом: это теория «патримониальности», «вотчинности» (читай патриархальности) российского устройства. История России рассматривается как история тирании; экономическая и политическая власть сосредоточены в руках одного человека, безраздельно властвующего над безответной массой рабов, и не важно кто они, крепостные или красные пролетарии. При коммунизме, как и при царизме, человек ничего не значит, частная собственность практически отсутствует, на все имеет право только властитель. По мнению Пайпса, 1917 год не был разрывом с прошлым, он создал «новое рабство» и означал возврат к древним российским традициям.

В статье, опубликованной в 1996 году в журнале «Комментри»[413], Пайпс проводит мысль, что советский коммунизм является порождением исключительно русским (хотя коммунистов хватало и в Европе, и в Соединенных Штатах), что он порожден тысячелетней российской историей, или «российской политической культурой», если прибегнуть к глубоко укоренившемуся штампу[414]. От Петра до Ленина, от Сталина до Путина ничего не изменилось и никогда не изменится: все то же «вотчинное» устройство, все то же самодержавие; и посткоммунистическая, демократическая Россия на самом деле ничем не отличается от страны красногвардейцев, партийных чисток или, если заглянуть дальше в глубину веков, от Екатерининских времен.

Эта теория имела на Западе бурный успех, медийная и политическая элиты приняли ее безоговорочно, как-то позабыв о том, что в 1991-м Россия добровольно ретировалась из Восточной Европы, а затем позволила мирным путем появиться на карте пятнадцати новым независимым государствам.

Другая школа исходит из постулата path dependency, буквально — «зависимости траектории» или «несвободы выбора», которая мешает России сойти с проторенной колеи и скинуть груз тормозящего ее прошлого. Приняв православие и византийский царско-патриархальный уклад, а вслед за тем пережив нашествие монголов и впитав их влияние, Россия пошла по другому пути, чем Европа, по азиатскому пути, с которого теперь сойти она не в силах.

Российские политические лидеры не обязательно являются автократами-самодержцами, властвующими над скопищем рабов, они вполне вписываются в схему «господин — вассалы», разбирая с высоты своего положения ссоры между враждующими кланами (партиями, группировками), как это было в обычае у монголов. (Так и Сталин сталкивал между собой своих врагов внутри партии большевиков.) Россия, таким образом, идет по пути «архаизирующей модернизации», что в корне отличается от западного пути[415].

На этом фоне в академических кругах, склонных к русофобии, ведутся жаркие споры относительно роли революции 1917 года. Существует ли преемственность между царской охранкой и советской ЧК? Является ли победа большевиков случайностью и результатом Первой мировой войны, во время которой Ленин ловко воспользовался всеобщим недовольством (народным и солдатским)? Или же, напротив, революция является продуктом долгого развития, связанного с разложением монархии и зарождением новых социальных сил?

Падение железного занавеса также вызывает споры: покончила ли Россия в 1991-м со своим советским прошлым или дальнейшая история является его продолжением? Доводы и аргументы сталкиваются и переплетаются. Путин предстает то в роли Гитлера, то в роли Сталина, то он рассматривается как наследник Ельцина, то как его антипод. Но все эти противоречия не столь важны, потому что главное — это что в системе образов и риторике западного общества Путин исправно играет отведенную ему роль злодея.

Еще один предмет споров — роль Первой мировой войны в истории. Кто принес в мир варварские способы уничтожения, Россия или все же Европа? Ведь именно Европа затеяла войну, впервые рассчитанную на тотальное физическое сокрушение противника. И именно эта война привела к формированию новой элиты с новым моральным кодексом. Этот новый моральный кодекс и новый тип оружия предполагают массовую бойню, одновременно позволяя наступающей стороне сохранять свои человеческие ресурсы. Новый тип ведения боевых действий оказал сильное влияние как на победителей, так и на побежденных.[416]