Надвинувшаяся тьма - Филип Рив

Энону вырвали из снов лязг и встряска, когда защелкнулись швартовочные зажимы. Она старалась снова заснуть, но в животе ныло от голода, и она проснулась с тяжелой головой. Ей снилась родная Алеутия: серые скалы, серое небо, серое зимнее море. Они с братом Ино бежали по морозцу вниз с горки… В трюме «Леденца» стояла душная жара, и образы из сна быстро поблекли.

Было утро. Сквозь дыры в оболочке пробивались рассветные лучи. Энона лежала, сжавшись в комочек, на полу загончика из проволочной сетки. Рядом громоздились ящики и коробки с какими-то сомнительными устройствами, – должно быть, Напстер Варли рассчитывал на них нажиться, но промахнулся. Матраса в загончике не было, и у Эноны затекло все тело, так что она едва могла пошевелиться. Она лежала и пыталась понять, почему ей кажется, что что-то изменилось. Потом сообразила – умолк грохот моторов, терзавший ее уши всю дорогу от Катлерс-Галпа.

Внизу, в гондоле, слышались голоса. Варли, как всегда, орал на жену. Младенец, как обычно, плакал. Энона в жизни своей не встречала младенца, который бы столько плакал, как Напстер-младший.

Она выпила воды из жестяного кувшина, пописала в ночной горшок с облупившейся эмалью и прочла утреннюю молитву. К тому времени как она закончила, внизу все стихло. Энона со страхом ждала, что будет дальше.

К счастью, в трюме вместо Варли появилась его жена. Не сказать, чтобы миссис Варли была доброжелательна к пленнице, но по крайней мере относилась более дружелюбно, чем ее муж. Была она пухленькая, веснушчатая, бледная, как непропеченное тесто, с вечно растрепанными рыжими лохмами и испуганными глазами. Сейчас один глаз опух и не открывался, окруженный желтоватыми синяками. Варли где-то ее купил, и жена из нее вышла не такая хорошая, как он рассчитывал. Варли ее поколачивал. Энона часто слышала вопли и рыдания. У нее даже появилось теплое чувство к бедолаге, как будто они обе были пленницами на этом дирижабле.

– Напстер велел тебе завтрак отнести, – дрожащим голоском проговорила миссис Варли и просунула между прутьями решетки миску с хлебом и половинкой яблока.

Энона стала заталкивать еду в рот обеими руками. Было стыдно, но она ничего с собой поделать не могла – за несколько недель плена превратилась в дикаря, в животное.

– Где мы? – еле выговорила она с набитым ртом.

– В Воздушной Гавани.

Миссис Варли тревожно оглянулась, будто боялась, что ее муж затаился между ящиками, готовый выскочить и второй глаз ей подбить за то, что разговаривает с грузом. Потом она наклонилась вплотную к клетке:

– Это город, который летает!

– Я о нем слышала…

– Он сейчас завис над такой штукой, называется – скопление Мурнау, – продолжала миссис Варли; у нее азарт пересилил страх. – Я в жизни не видела столько городов сразу! Один большой, боевой, весь в броне, и еще мелкие – торговые, и Манчестер! Напстер говорит, Манчестер – один из крупнейших городов в мире! Он читал в книжке. Он много читает, Напстер-то. Работает над собой. И вообще, нам повезло, что мы именно сегодня прилетели. Там большое собрание мэров и всяких таких шишек намечается, и Напстер тоже туда отправился, узнать… Может, кто из них вас купит, мисс.

Энона думала, что уже привыкла быть беспомощной и бояться, но от этих слов миссис Варли ее даже затошнило от страха. Она с самого детства слышала разговоры о жестокости правителей движущихся городов. Просунув руку через решетку, она схватила миссис Варли за юбку, не давая ей уйти.

– Пожалуйста! – взмолилась Энона. – Пожалуйста, не могли бы вы меня отпустить? Высадите хотя бы на землю! Лишь бы умереть не в городе…

– Простите! – искренне ответила девушка. – Я не могу. Напстер меня убьет. Вы же знаете, какой у него норов. Он моего малыша за борт выкинет. Уже много раз грозился.

Младенец, словно услышал, проснулся в своей колыбельке – внизу, в гондоле, – и заревел во все горло. Миссис Варли вырвала подол юбки из пальцев Эноны и бросилась к трапу.

– Простите, мисс, – повторила она на ходу. – Мне нужно идти…

Манчестер всю весну, громыхая, катил на восток, то и дело отклоняясь в сторону, чтобы проглотить какой-нибудь мелкий городишко, и наконец, под вечер вчерашнего дня, добрался до скопления Мурнау. Намного превосходящий Мурнау размерами, он высился самодовольной глыбой в нескольких милях за линией фронта. Челюсти он держал полуоткрытыми, официально – чтобы техники могли прочистить ряды вращающихся зубьев, но впечатление получалось такое, как будто Манчестер подумывает, а не схомячить ли парочку мелких торговых городков, сбившихся в кучу вокруг Мурнау.

Городки один за другим собрали на борт своих жителей и начали потихоньку расползаться, понимая, что даже если Манчестер их не съест, его появление предвещает неприятности. Все знали, что Эдлай Браун – ярый противник перемирия, а большинство городов «Гезельшафта» были у него в долгу. Он много денег вложил в войну с Зеленой Грозой и теперь желал получить отдачу. Высланные вперед курьеры доставили руководителям городов приглашения на военный совет в Манчестере.

К девяти утра на верхний ярус Манчестера слетелись дирижабли и небесные яхты со всех собравшихся городов и пригородов. Толпы зевак наблюдали с безопасного расстояния, как мэры и кригсмаршалы входят в здание муниципалитета, где для них были приготовлены мягкие кресла в зале собраний. Ждали только, когда лорд-мэр Манчестера поднимется на трибуну. Высоко под куполом нарисованные лучи пробивались через нарисованные облачка и дородная девица, воплощающая собой Дух муниципального дарвинизма, размахивая мечом, обращала в бегство драконов – Бедность и Антидвиженчество. Взгляд ее был устремлен вниз, на трибуну, словно и ей не терпелось услышать, о чем будет говорить Эдлай Браун.