Дыхание снега и пепла. Книга 2. Голос будущего - Диана Гэблдон

– Меня? – Она посмотрела на него с удивлением, потом задумчиво поджала губы. – Ну, я ходила в католическую школу, предполагалось, что мы все должны рассматривать постриг, но я была почти уверена, что во мне нет религиозного пыла.

– И слава богу, – сказал он с жаром, который заставил ее рассмеяться.

– Потом какое-то время я думала, что должна стать историком – что я хочу им быть. Это было интересно, – добавила она задумчиво. – Я могла бы этим заниматься. Но на самом деле мне всегда хотелось строить. Делать разные вещи руками, понимаешь? – Она вытащила руку из-под его ладони и помахала своими длинными изящными пальцами. – Но я не уверена, призвание ли это.

– Думаешь, материнство может быть призванием в некотором роде? – он коснулся деликатной темы. У Брианны была задержка в несколько дней, но ни один из них не заговаривал об этом и не собирался заговаривать, по крайней мере пока.

Она бросила быстрый взгляд в сторону кроватки и состроила гримасу, значение которой он не смог расшифровать.

– Можно ли назвать нечто настолько случайное для большинства людей призванием? – спросила она. – Я не хочу сказать, что это неважно, только… В призвании должен быть какой-то сознательный выбор, так ведь?

Выбор. Что ж, Джем был абсолютной случайностью, но этот ребенок стал сознательным выбором.

– Я не знаю. – Он провел по длинной косе, разглаживая ее на спине у Брианны, и она инстинктивно прижалась ближе к нему. Он подумал, что она на ощупь казалась более женственной, чем обычно. Груди как будто изменились. Стали мягче. Больше.

– Джем уснул, – сказала она мягко, и он услышал удивительно глубокое, размеренное дыхание из кроватки. Брианна положила одну руку обратно ему на грудь, а другую немного ниже.

Чуть позже, уже погружаясь в сон, он услышал ее голос и попытался стряхнуть с себя дрему, чтобы переспросить, что она сказала, но сумел выдавить только невнятное:

– Ммм?

– Я всегда думала, что у меня есть призвание, – повторила она, глядя вверх на тени под деревянным потолком. – Нечто, что мне уготовано сделать. Но я пока не знаю, что это.

– Ну, тебе точно не было уготовано стать монахиней, – сказал он сонно. – Про все остальное – не знаю.

* * *

Лицо мужчины было в темноте. Он увидел влажно блестящий глаз, и его сердце забилось от страха. Звучал боуран.

У него в руке была деревяшка, дубина – казалось, она менялась в размерах, постоянно увеличиваясь, но он обращался с ней легко, как будто она была продолжением его руки. Она била в барабан, била по голове человека, чьи глаза, смотрящие на него, были наполнены влажным поблескивающим ужасом.

С ним было какое-то крупное животное, едва различимое в темноте, оно настойчиво терлось об его ноги, оно жаждало охоты, крови.

Дубина опустилась вниз, еще раз, вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз, послушно следуя за движением его запястья. Боуран будто ожил и говорил в его костях, удары посылали гул вверх по руке, череп проломился с влажным мягким стуком.

Ужас и жажда крови слились на мгновение, стали ближе, чем муж и жена, стали едины сердцем, желая одного – этого мягкого влажного звука и ночной пустоты. Тело упало, и он ощутил, как оно уплывает от него – ужасная потеря, – ощутил землю и еловые иголки под щекой после падения.

Глаза блестят влагой и пустотой, лицо с раскрытыми мокрыми губами лежит в отсветах пожара – он знает это лицо, но не знает имени. Животное дышит в ночной тишине у него за спиной, дыхание обжигает его ухо. Все в огне – трава, деревья, небо.

Боураны говорили в его костях, но он не мог разобрать слов, и он бил землю, обмякшее тело, горящее дерево с такой яростью, что в воздух поднимались искры, – только бы барабанный гул оставил его кровь, заговорил с ясностью. Потом дубина отлетела в сторону, его рука ударила по дереву и ее охватил огонь.

Он проснулся, судорожно глотая воздух, рука горела. Рефлекторно прижав костяшки к губам, он ощутил металлический вкус крови. Сердце колотилось так, что он едва мог дышать. Он боролся с мыслью о дыхании, пытаясь успокоиться, замедлить пульс и не дать панике охватить его тело. Он не задохнется, его горло не перекроет воздух.

Боль в руке помогала, отвлекая его от мыслей об удушении. Во сне он выбросил кулак в сторону и попал в бревенчатую стену хижины. Господи, такое ощущение, что костяшки взорвались от боли. Он крепко сжал их второй ладонью, стиснув зубы.

Перекатившись на бок, Роджер увидел влажно блестящие глаза в свете остывающих углей и закричал бы, если бы мог нормально дышать.

– Ты в порядке, Роджер? – тревожно зашептала Брианна. Ее пальцы коснулись его плеча, спины, изгиба брови, торопливо ища источник боли.

– Да, – проскрипел он, хватая воздух ртом. – Плохой… сон. – Удушение не было сном, грудь стиснуло от боли, каждый вдох давался с трудом.

Брианна откинула одеяла и поднялась, шурша их бесконечными слоями, помогая ему сесть.

– Сядь, – сказала она тихо. – Приди в себя, дыши медленно. Я сделаю тебя чай или что-нибудь горячее, по крайней мере.

Он не мог протестовать, потому что не мог говорить. Шрам на горле горел. Первый приступ боли в руке постепенно утихал, теперь ладонь пульсировала в такт с сердцем – хорошо, этого ему и надо было. Он сбрасывал с себя обрывки сна, ощущение барабанов, гудящих в крови, и, пока приходил в себя, дышать постепенно становилось легче. К тому времени как Брианна принесла ему чашку горячей воды, пролитой через что-то довольно вонючее, он почти избавился от чувства удушения.

Роджер отказался пить отвар, чем бы он ни был, и тогда она, недолго думая, окунула в него его покалеченные костяшки.

– Хочешь рассказать мне про сон? – У нее были заспанные глаза, но она явно была готова его выслушать.

Он замялся, но потом почувствовал, что сон все еще витает рядом в неподвижном ночном воздухе. Не рассказать и снова лечь в темноте – пригласить его обратно. К тому же, возможно, ей лучше знать, о чем ему рассказал сон.

– Там был хаос, какая-то драка – та ночь, когда мы отправились за Клэр. Тот мужчина, которого я убил… – Слово застряло у него в горле, как колючка, но он продолжил: – Я бил его по голове, он упал, и я снова увидел его лицо. Неожиданно я понял, что мне оно знакомо. Я… я знаю, кто это был.

Ужас узнавания отразился в его голосе, и ее длинные ресницы поднялись, а глаза встревоженно расширились.

Она вопросительно положила ладонь на его ноющие костяшки.

– Помнишь мелкого негодяя, охотника за ворами, Харли Бобла? Мы встречали его однажды – на собрании на горе Геликон.

– Помню. Это был он? Ты уверен? Ты говорил, было темно, вокруг царила неразбериха…

– Я уверен. Я не знал, когда бил его, но увидел лицо, когда он упал – трава горела, и я видел ясно. И я снова увидел его сейчас, во сне, и имя было у меня на языке, когда я проснулся. – Он медленно сжал ладонь в кулак и поморщился. – Это почему-то куда хуже – знать, что убил кого-то, кого знаешь.