Сломанный клинок - Кирилл Корзун

Три угловатых приземистых коробочки с торчащими под углом в сорок пять градусов стволами, на фоне оставшегося в охранении шагохода не смотрелись вообще. Вот только пока неповоротливый тип 99 разворачивался лицом к угрозе, он успел схлопотать с трех разных сторон по увесистой стальной бронебойной болванке.

– Калибр 120 мм по сей день является весомым аргументом в подобных спорах, – прокомментировал произошедшее Сан Саныч, приостанавливая симуляцию, и обратился к нам с вопросом: – Ваше мнение о произошедшем?

– Почему они не были обнаружены?! – я не удержался и влез с вопросом, опередив всех, тут же смутившись собственной наглости. – Кадет Хаттори, господин учитель.

– О, так наша знаменитость всё же посещает занятия. До меня доходила информация, что ты тяжело ранен, а оказывается, ты уже в строю, – огорошил меня Сан Саныч и всё же ответил: – Характеристики сканеров на технике такого типа не позволяют просвечивать толщу земной поверхности, а подземные парковки еще и неплохо экранируются бетонными стенами. Вам, кадет, пока что не знать подобные нюансы простительно. Однако это только до начала следующего семестра.

– Разрешите? – снова влез Дима Калашников и, получив утвердительный кивок, четко отрапортовал: – Не удивлюсь, что маневр танков не был обнаружен не только из-за несовершенства сканеров, но и по причине пренебрежения противником. Старший подразделения допустил ошибку, оставив всего один шагоход прикрывать тыл, предполагая, что в случае обходного маневра тот и так справится. Всё же разница в технологиях и вооружении несопоставимая, но решение имело наихудшие последствия из возможных.

– Правильно, курсант. А теперь смотрим далее…

Расстреляв рухнувший на бок шагоход, танки впаяли в него еще один залп и… как мне показалось, весело попыхивая выхлопными трубами, ушуршали обратно в подвалы…

* * *

В общем, с тактики я вышел немного пришибленным. В первую очередь, во мне в полный голос орала уязвленная гордость – потому что почти всё, что было так или иначе затронуто на занятии, было мне неизвестно. Стыдиться, по факту, нечего, но гордость, она такая… особенно гордость аристократа и потомственного воина. Больше всего задевало именно то, что моё воспитание и обучение включали в себя подобные знания, но как-то слишком однобоко и поверхностно. И это мотивировало на будущее, так как уступать кому бы то ни было мне не хотелось категорически.

Дед в моем сознании от увиденного вообще впал в непонятное состояние, похожее на кому, и попросил его не трогать до завтрашнего дня – самураю шестнадцатого века было нелегко принять произошедшие с миром изменения. Особенно касающиеся войны, в которой он себя считал великим знатоком и непревзойденным тактиком. По праву, стоит заметить для честности, но это было так давно…

* * *

Надежда – это одно из самых вредных чувств для человека. Сама её суть подталкивает его ничего не делать, а только надеяться, свесив лапки и отдавшись на волю судьбы. Надежда лишает многого и делает это из лучших побуждений – мягко, ненавязчиво, шепча сладким и нежным голосом о том, как всё будет хорошо. Вот-вот, уже скоро, надо только подождать и понадеяться. Даже самые стойкие из нас рано или поздно поддаются её влиянию, попадают в её мягкие бархатные лапы. И самое страшное – что это может нравиться. Не думать, не искать выхода, ничего не делать, только надеяться на лучшее, вверять свою судьбу промыслу Божьему или судьбе (тут у каждого свои заморочки). Мы находим в ней что-то своё, личное, уникальное, подходящее нам. И ведь иногда надежды сбываются!!! Когда это происходит, мы получаем подтверждение существованию высших сил, несомненно стоящих на нашей стороне, тем самым вводя себя в заблуждение.

Мои надежды питали меня весь учебный день, с того момента, как было назначено наказание на – кафедре у Натали. Описывать их даже немного стыдно. Они будоражили, нашептывали, распаляли воображение – оказавшись перед ее порогом, я уже мысленно срывал умоляющий об этом плод страсти, получал заслуженную награду за терпение и… Самообманом занимался, не иначе.

Постучавшись в дверь, я зашел на кафедру и с любопытством осмотрелся. Просторный кабинет, залитый теплым светом из бра и настольных ламп, уютная тишина, прерываемая лишь шелестом страниц, перелистываемых моей учительницей, комфортный диванчик в центре и стены, сплошь занятые шкафами с сотнями книг. Подбодренный отсутствием кого бы то ни было, кроме Наташи, я аккуратно прикрыл дверь, стараясь не спугнуть сосредоточенно читающую девушку, ведь моего появления она даже не заметила.

Порой люди боятся оставаться в одиночестве не потому, что им будет скучно. Они боятся встречи со своей сущностью и стремятся разбавить одиночество каким-нибудь занятием, будь то чтение или просмотр фильма. Однако панацеи в подобных случаях не существует, и в этом случае мне выпал редкий шанс увидеть её уединение, её внутренний диалог со стороны. Книга на столе, страницы которой она мерно перелистывала через одинаковые промежутки времени, не занимала внимания Наташи – девушка целиком и полностью была погружена в собственные мысли. Легкая, едва заметная тень набежала ей на лицо, под глазами проступили едва заметные круги от усталости и нехватки сна, уголки поджатых губ изгибались вниз, и… при этом она оставалась всё такой же прекрасной, только иной, непривычной красотой. Если в аудитории или у себя в больничной палате я видел в основном строгую, ослепительную женщину, вызывавшую восхищение и смутные желания в юной и горячей душе, то в те мгновения она предстала иной.

Отпечаток её характера, её духа проступал сквозь усталость и печаль, делая Натали похожей на творения скульпторов древности. Никогда до этого я не мог даже помыслить, что увижу её такой… обнаженной. Слыша, как с хрустальным звоном бьются юношеские и глупые надежды, я чувствовал себя так, словно вступил под своды храма. Верующие называют это благодатью, кажется. Взгляд мой скользил по ней, впитывая и поглощая увиденное, а уши заливались краской стыда – то, чем я так жадно любовался, мне не было предназначено.

– Ты пришёл слишком рано, но… ладно, садись за тот стол, там всё приготовлено для твоей работы на этот вечер, – сказала Натали, вынырнув из своих мыслей, взмахом руки указывая мне место далеко в углу комнаты, максимально далеко от неё. Миг откровения закончился, и на меня вновь смотрела та, кого все парни шепотом называли богиней Астартой – властная, уверенная и ослепительная. Деревянной походкой, стараясь не выдать обуревающих меня чувств (среди них превалировало смущение и неуверенность), я прошел мимо неё и молча примостился за стоящим в углу столиком. На нём меня дожидались несколько листов бумаги, тронутых временем так сильно, что чернила на них выцвели до частичного исчезновения.

– Перепиши их и можешь быть свободен. И я настоятельно прошу тебя, Лео… не пытайся увидеться со мной таким образом.

– А как тогда? – спросил я, укладывая перед собой чистый лист бумаги из стопочки на краю стола и беря в руку автоматическую ручку. – Наш последний разговор закончился вполне однозначно. Разве нет?

Она молчала минут пять, за которые лист на треть заполнился вязью моего почерка. Кропотливо, нудно, но ничего страшного. Больше никаких впечатлений суровое наказание не оставило.