Золото хищников - Филип Рив

— Как будет угодно вашему сиятельству. Я буду вас сопровождать.

Фрейя гневно глянула на него:

— В этом нет необходимости, Смью. Ты можешь идти.

Том почувствовал, что слуга встревожен. Ему и самому было немного не по себе, но, возможно, это от вина? Он сказал:

— Ну, может быть, в другой раз…

— Нет, Том. — Фрейя протянула руку, коснулась его руки кончиками пальцев. — Сегодня. Сейчас. Слышишь, буря кончилась. В Вундеркамере будет так красиво при лунном свете…

Вундеркамера была действительно красива в лунном свете, но Фрейя была еще красивее. Когда они вошли в маленький музей, Том вдруг понял, почему жители Анкориджа любят свою маркграфиню и следуют за нею. Если бы Эстер была хоть немножко на нее похожа! В последнее время Том постоянно ловил себя на том, что ищет оправдания для Эстер, пытается доказать, что она такая только из-за того страшного, что ей пришлось пережить. Но ведь в жизни Фрейи тоже было много страшного, и все-таки она не озлобилась, не ожесточилась.

Луна заглядывала в комнату сквозь заснеженное стекло, и в ее свете знакомые экспонаты волшебно преображались. Лист фольги мерцал в витрине, словно окошко в другой мир, а когда Фрейя в бледном отраженном свете повернулась к нему лицом, Том понял — она хочет, чтобы он ее поцеловал. Словно какая-то неизвестная сила потянула их друг к другу, и, когда губы их встретились, Фрейя издала тихий, довольный звук. Она теснее прижалась к нему, и его руки сами собой обняли ее, независимо от его воли. От нее шел слабый запах пота, немытого тела. Поначалу это казалось странным, а потом — очень приятным. Ее платье зашуршало под руками Тома, вкус ее губ напоминал корицу.

И вдруг что-то ее отвлекло — какой-то тихий звук у двери, дуновение холодного воздуха из коридора… Фрейя оглянулась, и Том, сделав над собой усилие, очень мягко отодвинул ее от себя.

— Что это было? — прошептала Фрейя. — Мне показалось, что там кто-то есть…

Радуясь предлогу отойти от ее тепла, от ее манящего запаха, Том попятился к двери.

— Никого. Наверное, это просто отопление. В трубах постоянно что-то скребется.

— Да, я знаю, это ужасно неприятно. Никогда такого не было, пока мы не вышли на Высокий лед… — Она снова подошла ближе, протягивая руки. — Том…

— Мне надо идти, — сказал он. — Уже поздно. Извини. Спасибо.

Он бегом взлетел по лестнице в свою комнату, стараясь думать об Эстер и не вспоминать теплый коричный вкус Фрейи на своих губах. Бедная Эт! У нее был такой грустный голос, когда они говорили по телефону. Надо пойти к ней. Он только совсем чуть-чуть полежит, соберется с мыслями, а потом натянет теплую одежду и пойдет в гавань. Постель такая мягкая! Он закрыл глаза и почувствовал, что комната вращается вокруг него. Слишком много вина. Только из-за вина он поцеловал Фрейю. Ведь он любит Эстер. Так почему же он не может не думать о Фрейе?

— Дурак! — сказал он вслух.

Над головой, в трубе отопления что-то задребезжало, как будто соглашаясь с ним, но Том ничего не заметил — он уже крепко спал.

Поцелуй Тома и Фрейи видела не только Эстер. Пока Вертел и Гаргл занимались грабежами, Коул сидел один в носовой каюте своей пиявки и рассеянно переключал каналы шпионской телесети, как вдруг зрелище обнявшейся парочки заставило его остановиться.

— Том, вот дурень-то, — прошептал Коул.

Том нравился Коулу главным образом своей добротой. В Гримсби доброту не ставили ни во что. Там только приветствовалось, когда старшие мальчики издевались над младшими, а те, в свою очередь, подрастали и начинали издеваться над новым пополнением.

— Это им пригодится в жизни, — говорил Дядюшка. — В этом мире их ждут одни только колотушки!

Может быть, Дядюшка просто не встречал таких людей, как Том, который всегда был добр к другим и не ожидал в ответ ничего, кроме доброты. Только очень добрый человек мог выбрать себе в подружки Эстер Шоу, сделать так, чтобы эта некрасивая, никому не нужная девушка почувствовала себя любимой и желанной. Коулу Том казался почти святым. Было ужасно видеть, как он целует Фрейю, предает Эстер, предает самого себя, видеть, что он вот-вот все погубит.

А может, Коул еще и чуточку ревновал.

Вдруг он заметил бледное размытое пятно лица возле открытой двери, торопливо увеличил изображение и только успел узнать Эстер, как она повернулась и убежала. Когда изображение вернулось в прежнее состояние, те двое уже отступили друг от друга. Они неуверенно смотрели в сторону двери, их голоса звучали тихо и смущенно. «Уже поздно. Я должен идти».

— Ах, Эстер!

Коул начал лихорадочно переключать каналы, отыскивая ее. Он сам не знал, почему так расстроился из-за того, что ей больно. Может быть, и тут отчасти была ревность, сознание, что, если она сделает какую-нибудь глупость, Том и Фрейя в конце концов будут вместе. Что бы там ни было, руки у него дрожали, пока он возился с переключателями.

На других телекамерах дворца ее не было видно. Коул вывел запасную камеру на крышу, повернул объектив, осматривая прилегающие к дворцу улицы. Торопливые ноги Эстер оставили след — длинную неразборчивую строку на белой странице Расмуссен-проспекта. Коул подался вперед к экрану и, потея, принялся манипулировать телекамерами, расставляя их в разных точках гавани. Да где же она?!