Последняя торпеда Рейха. Подводные асы не сдаются! - Вильгельм Шульц

Война — преступление, которое не искупается победой.

Анатоль Франс

(Буэнос-Айрес, 1963 год)

Четырехмоторный реактивный «Дуглас-8» французской авиакомпании следовал по маршруту Буэнос-Айрес — Сан-Паулу — Париж. На посадку пригласили пассажиров 1-го класса. В небольшой, но очень пестрой группе людей выделялся один джентльмен в костюме из альпаки Сури цвета кофе с молоком и легкой проседью на висках. Выправка и походка выдавала в нем отставного военного. Возможно, даже инвалида войны, поскольку джентльмен не выпускал из рук трость черного дерева с увесистым набалдашником из желтого металла, который он постоянно прикрывал руками в перчатках виленевой кожи. Багажа у джентльмена совсем не было. К перемене мест он относился равнодушно, а взгляд человека, которого трудно чем-либо удивить, выдавал в нем заядлого путешественника.

На таможенном контроле джентльмен показал паспорт апатрида — лица без гражданства. Он оказался в полном порядке. Затем проследовал в зал ожидания. Дверь перед ним предупредительно открыл стюард.

— Вы летите в Париж? — поинтересовался на скверном французском сосед по креслу — человек с явно выраженными семитскими признаками, лысоватый и круглоголовый, когда пассажиры заняли свои места в лайнере. Суетливый и жизнерадостный, с короткой щеточкой усов, придававшей ему определенное сходство с 1-м фюрером Рейха, он выглядел довольно нелепо, но, вероятно, это его ничуть не смущало.

— В Париж, — ответил джентльмен в костюме из альпаки. — А потом в Цюрих.

— В Цюрих! — оживился сосед. — Я тоже лечу в Цюрих. Я родом из Цюриха!

— Это прекрасный город! — произнес джентльмен, переходя на немецкий. Если родом из Цюриха, то и нечего дурака валять. Разговаривать на этом уродском французском. Швейцарский немецкий тоже то еще удовольствие, но хотя бы не французский…

— Вы бывали раньше в Цюрихе?

— Да, знаете ли, мне много где случалось бывать за свою жизнь. Баварские Альпы — родина моей матери.

— Представляете, ни разу не был в Мюнхене! Не сомневаюсь, что и это прекрасный город. Вы — финансист?

— Да нет, скорее промышленник. Мой бизнес — шерсть. В последнее время она неплохо продается.

— По вашему костюму это можно было бы понять, — усмехнулся швейцарец-еврей. — Такой выделки альпаки днем с огнем не сыщешь…

— А вы — финансист?

— Как вы догадались?

— Ну, во-первых, потому что вы спросили, а потом родиться в Цюрихе и не быть финансистом — это просто как-то даже э-э… необычно, я бы сказал.

— Да, я руковожу подразделением в Swiss Credit? — не без гордости отметил швейцарец.

Самолет начал разбег, реактивные двигатели взвыли, и дрожь по плоскостям передалась на корпус.

— О боже! — выдохнул банкир. — Как же я боюсь этих самолетов.

Промышленник шерсти лишь слегка поднял брови.

— Говорят этот «Дуглас» преодолевает звуковой барьер. Как же давно я этого не делал…

— Вы служили в авиации?

— Мне случалось летать куда быстрее 1,12 Мах…

— Ну, тогда я спокоен, если со мной такой специалист… Мадмуазель! — Банкир окликнул стюардессу. — Принесите, пожалуйста, коньяку!

Швейцарец посмотрел на соседа, но тот сделал вполне определенный отрицательный жест. Другое дело — сама стюардесса… Ляжки у нее — что надо, вот умеют же некоторые бабы одеваться так, как будто они голые, хотя вроде бы и все тряпки на месте. А бар в 1-м классе, ну да, и что? Я вашего французского коньяка, что ли, не видел?

— Вы долго намерены пробыть в Париже?

— Пару дней, надеюсь… Если все сложится правильно. Дело-то там у меня не долгое, но хочется побродить по старым парижским улочкам, вспомнить боевых товарищей.

— Вы воевали в Париже? — удивился швейцарец.

— Я воевал больше на море, а Париж… Париж — это несколько прекрасных мгновений перед адом…

— Вы правы… Я успел покинуть Париж весной 40-го… Сколько же лет прошло… двадцать… три… И тогда мне тоже было двадцать три… Зачем вы в Цюрих? По делам?

— Ну да… Надо разыскать кое-какие счета, вообще привести дела в порядок…

— Вы получили наследство?

— Ну, можно и так сказать… Я опекун одного очень богатого молодого человека.

— Поздравляю…

— Ну с наследством если и поздравляют, то явно не в моем случае, я потерял жену и сына… почти.

— Почти потеряли? Это как?

— Жену потерял окончательно, а сын — сын… а, лучше не думать даже об этом. Он в хорошей клинике, может быть, даже в лучшей в Америке клинике, но мозг его уже, боюсь, не восстановится. Наркомания…

— Это ужасно… Молодежь просто с ума сошла… Что это вообще такое! Какие-то «Жуки», «Перекати-поле», хиппи… Знаете, что я скажу, вы, может, меня обвините в ретроградстве, но раньше такого не было… Это ж черт знает что! Мы преодолели такую страшную войну, думали, что теперь-то все будет наконец-то хорошо. Жить бы да жить, а вот прошло 20 лет — и молодые превращаются в каких-то зверей просто. То молодых убивали на войне, а теперь они убивают себя сами. Как бороться с этим?