Последняя торпеда Рейха. Подводные асы не сдаются! - Вильгельм Шульц

* * *

Ройтер проснулся от нестерпимой боли в ноге. Ночь подходила к концу. Над их лагерем раскинулся невероятной красоты звездный шатер. Южный Крест, поблекший на светлеющем небе, плыл, как обычно, в окружении Мухи и Кентавра. Гакрукс совсем сник, но Акрукс и Мимоза различались вполне четко.[20]

Он почему-то вдруг вспомнил небо над Нарвиком. Как же тогда все было просто! Была страна, которой он служил, был фюрер, которому он верил, была идея, которая казалась столь очевидной. А что от всего этого осталось сейчас? Фюрер погиб, страна разорена, идея… да уже одно упоминание о ней теперь преступление. Одна только мысль и та преступна. И кто он, предотвративший бессмысленную атаку Гамбурга? Спаситель оставшихся без всего этого немцев или предатель, струсивший и не подчинившийся приказу? Глупому приказу? А как ты можешь судить со своей микроскопической кочки, глуп ли этот приказ? Если бы его отдал Папа, он бы ни секунды не сомневался. Но его отдал… Лют. Такой же, как и он, всего лишь, командир подлодки, его поддержал Рёстлер — хитрый жук, способный запутать кого угодно, особенно честного и прямого служаку, которым является Лют. Ему подчинился Линдеманн. И только они осмелились сопротивляться и искать правду… Теперь он сам себе фюрер. Возможно, то, что у него оказался партийный значок № 1 своего рода знамение. Ройтер покрутил его в руке. Какой маленький кусочек металла, и как много может значить. Он поднял его к светлеющему небу, держа двумя пальцами. Удалил-приблизил к глазам так, чтобы его контуры вписывались между звезд Южного Креста. Как дальше быть? Ответь! — Это был вопрос не к фюреру и не к Богу даже. Бог, тот Бог, в которого верила несчастная Вероника, Ройтера не любит. Это вопрос к кому-то, кто над Богом. Ведь ради чего-то же все это происходит!

Утренняя тишина, которая наполняла все окружающее пространство, и казалось, ее можно пощупать, нарушалась лишь потрескиванием углей в костре и двумя голосами, о чем-то оживленно спорившими.

Как мог догадаться Ройтер, это были Карлевитц и Майер.

— В момент контакта наблюдатель вступает во взаимодействие с объектом, и после этого ни состояние наблюдателя, ни состояние объекта не могут быть описаны отдельными волновыми функциями: их состояния спутываются, и волновую функцию можно написать только для единого целого — системы «наблюдатель + наблюдаемое», — доказывал Майер.

— То есть вы хотите сказать, что пока я не контактирую с видимым, хорошо, назовем его объектом, он находится в параллельной реальности, но как только я его вижу, он автоматически перестает быть фактом того мира и становится фактом этого мира. Получается, что я как бы «краду» этот объект из того мира и привношу в этот?

— Не только объект, но и весь параллельный мир с ним вместе. Наши координаты как бы спутываются. Да просто-напросто нет таких координат, которые бы наблюдатель мог построить вне наблюдаемого объекта, то есть уже, получается, самого себя. Чтобы завершить измерение, наблюдатель должен сопоставить свое новое состояние с прежним, зафиксированным в его памяти, для этого возникшую в момент взаимодействия запутанную систему надо вновь разделить на наблюдателя и объект.

— Но сделать это можно по-разному. По существу, мы измеряем (наблюдаем) лишь проекции, воспринимаемые в нашем мире…

«О боже!» — подумал Ройтер. Они так и не ложились спать. Они спорят ночи напролет об «Ипсилоне», о путешествиях в параллельных мирах, в то время как их собственный мир, они сами могут быть уничтожены в любую минуту. Лучшее, что может быть — это пуля аргентинского пограничника. Худшее… мы попадем к «своим», и тогда умирать мы будем долго. Припасы на исходе. А Майер рассчитывает восстановить установку по чертежам, которые сейчас находятся в радиоактивных отсеках, затопленных морской водой, — наивный романтик!

— О, командир проснулся, — сообщил Карлевитц.

— Проснешься тут, — прохрипел Ройтер — у меня такое чувство, что ногу мне постоянно выкручивают.

— У меня больше нет обезболивающего… — вздохнул Карлевитц, — Все, кончилось. На фрау Лутц только тогда сколько потратили…

— Да, девчонка мучилась…

Ройтер стиснул зубы, преодолевая очередную волну боли. Как будто удар током, только долгий.

— Слушайте, вы тут говорили про всякие параллельности… Получается, если я видел Париж и слышал японок, то это все уже перетекло к нам из другого, параллельного, измерения и это уже наше… И это означает, что мы уже живем в мире, где все это будет…

— Вас не удивляло отношение древних греков к року, к предопределению? — спросил Майер — Меня — так очень. Будущее. Которое нельзя изменить ни при каких условиях, — это взгляд человека, способного путешествовать во времени, более того, бывшего в будущем — ни больше ни меньше. Вы помните Страсбург, 41-й год? Вы видели крушение «Берлина». Вы понимаете, что это уже предопределено?

— Нет… Не так… — Ройтер замахал рукой — В Атлантике, тогда, я рассказывал, при атаке на конвой, я видел несколько вариантов. Я видел убитого Унтерхорста, я слышал стучащих в переборки Раха и Карлевитца… А вот мы же здесь… И уж точно не умрем так, как я видел.

— Возможно, вы тогда увидели сразу несколько параллелей… — задумчиво произнес Майер. — Вернее, проекций этих параллелей. При определенных условиях, а это может быть состояние максимального физического и волевого напряжения, медитация, транс, формы измененного сознания, можно найти такую классическую проекцию, в которой на этот раз вы остаетесь в живых. Продолжая это рассуждение, можно прийти к выводу, что такого момента, когда умрете все вы во всех параллелях, никогда не наступит, а значит, хоть где-то, но вы будете жить вечно. Рассуждение логичное, но результат непредставим, не правда ли?

— Скажите, Майер, — вдруг перебил его Ройтер. — Я никогда не спрашивал вас, секретность и все такое, но сейчас вы мне можете сказать — мы, вот именно мы, он указал еще и на Карлевитца, везли тогда, в 45-м, из Пилау какие-то ящики? Как я понял, это были части «Ипсилона».

— В Пилау была одна из самых мощных установок, но не до конца укомплектованная. Насколько мне известно… Ее пытались эвакуировать, но не получилось. А где эти ящики теперь?

— На дне Данцигской бухты, в трюмах «Вильгельма Густлова».

— Ройтер! — воскликнул Майер. — Вы можете показать место?

По оживлению Майера можно было подумать, что он готов немедленно кинуться за ними вплавь.

— Он может. — Ройтер ткнул пальцем в стоящего рядом Карлевитца.

— Господа! Вы понимаете, что это значит! Если мы сможем поднять эти ящики — «Ипсилон» будет снова работоспособен! Это великие перспективы! Мы сможем в одиночку воевать против всего мира!

Многоуважаемый сэр!

Данные, которые мне удалось собрать на протяжении последних месяцев, позволяют с уверенностью считать, что технология, известная как «система Ипсилон», или по нашей классификации «Y» (игрек), на сегодняшний день утрачена противником и не представляет серьезной опасности для Британии и Его Величества.