Погибель Империи. Наша история 1965–1993. Похмелье - Марина Сванидзе

«В городе Киеве нет предпосылок для принятия особых мер. Вызывает удивление желание некоторых женщин прервать беременность. Здоровью детей ничего не угрожает. Нет оснований отказаться от употребления малины, клубники, черники».

Когда людей вывозили из Чернобыля и Припяти, им сказали, что это просто учения по гражданской обороне. Из зараженных сел переселяют недалеко, километров на 10. Дети продолжают пить молоко от коров, которые паслись на радиоактивной траве.

Солдаты, привезенные на АЭС, спокойно, по пояс голые, загорают. В Чернобыле, в эпицентре катастрофы, на встрече с известными московскими журналистами молодого паренька больше всего интересовал вопрос – почему «мы не даем американцам по зубам за их действия в Никарагуа». Об этом вспоминает многолетний корреспондент «Известий» Станислав Кондрашов. Он ездил в Чернобыль вместе со знаменитыми тогда Томасом Колесниченко из «Правды» и Фаридом Сейфуль-Мулюковым из Гостелерадио. Кондрашов про людей в зоне катастрофы пишет: «Никто не понимает смертельной опасности, и никого о ней по-настоящему не предупреждают».

В Москве, в Политбюро, отдадут себе отчет в происшедшем только через несколько дней после взрыва на АЭС. И в этом нет ничего удивительного. Республиканское украинское руководство дает в Москву сильно смягченную информацию. Преобладают оптимистические ноты. Это давняя советская традиция в вертикальных отношениях – не важно, о чем идет речь – о хлебе, мясе, дамских чулках или ядерной катастрофе. В подтверждение этого оптимизма – Первомайская демонстрация в Киеве, в 140 км от Чернобыля, и международная велогонка в Киеве 9 мая. Кремль не имеет адекватной информации из регионов. Со времен Брежнева регионы отданы во владение местным властям в обмен на политическую лояльность. Республиканское, областное и прочее руководство не избирается, перед населением не отвечает, о свободе слова никто не знает, и с центром выстраиваются отношения к обоюдному удовольствию. Адекватная информация в этих отношениях исключена.

Более того, Кремль в трагедии с Чернобылем получает возможность убедиться, что он лишен информации из еще одного источника. А именно – из военно-промышленного комплекса. ВПК в СССР – системообразующая структура. Главная, подменяющая собой всю экономику. В ВПК занята огромная масса советского населения, там платят неплохие деньги, там бронь от армии. ВПК – это мощнейший политический лоббист во внешней политике. Ему необходим внешний враг, он обожает противостояние с США, это конкретные бюджетные деньги, которыми можно свободно безгранично распоряжаться. Это здорово – взвинчивать международную обстановку, все время чувствовать себя в кольце врагов. ВПК – опора режима внутри страны. На сложную международную обстановку списываются проблемы в гражданской экономике. Поколение, пережившее ту страшную войну, всегда, по большому счету, довольно тем, что имеет, потому что помнит голод и смерть. Игра на этом страхе перед войной – это отличный способ управления страной, а значит, сохранения своего положения. В условиях жесткого противостояния с Западом и при соответствующей телевизионной обработке никто в стране не спросит – почему так плохо с продуктами, почему очереди? То есть именно ВПК обеспечивает прочность положения.

Атомная энергетика вслед за атомным оружием и атомной промышленностью находится в зоне ВПК. Как и ВПК, советская атомная энергетика фактически неподконтрольна Политбюро. За два дня до Чернобыля 24 апреля 1986 года Горбачев на Политбюро скажет: «Вообще, мы с этой оборонкой докатились». Чернобыль мог произойти при Андропове. И это было бы для него таким же потрясением, несмотря на его долгую связку с главой ВПК и министром обороны Устиновым. Но Чернобыль выпал Горбачеву. Горбачев уже год как Генеральный секретарь. После Чернобыля до объявления гласности в стране еще полгода.