Мой лучший друг товарищ Сталин - Эдвард Радзинский

Это случилось, кажется, сразу после ленинградского расстрела в конце октября 1950 года.

Я был на Ближней, когда Берия принес итоги работы ГУЛАГа за прошлый год. Помню, доложил численность лагерей — два с половиной миллиона. Дальше начал перечислять, на каких объектах заключенные трудятся.

Коба внимательно слушал. В конце доклада Берия сказал:

— Три лагеря ударно работают на строительстве сверхсекретных объектов. Два из них — на строительстве завода по производству ядерного оружия. И один, — тут он как-то интимно улыбнулся, — на возведении памятника Великому Вождю. — Предложил: — Иосиф Виссарионович, не хотите ли съездить посмотреть? Это недалеко, в Химках…

— Ну что ж, давай. И Фудзи с собой возьмем. Он ведь в лагерях у нас был, может, товарищей встретит. А может, попросту его там и оставим, — усмехнулся Коба. Он явно был в хорошем настроении, что означало — хорошо себя чувствовал.

И, как всегда, по улицам, вмиг опустевшим, мимо патрульных автомобилей понеслись наши черные машины. Я с Берией и Кобой ехал в одной, за нами — две машины охраны.

— Ну, рассказывай, Лаврентий.

— Как вы указали, Иосиф Виссарионович, — он перешел на грузинский. — Это будет самый большой памятник в мире.

— Слышишь, Фудзи, в мире, — насмешливо заметил Коба. — Ну, продолжай хвастать, Лаврентий.

— Памятник так велик — даже сигнальные огни установить придется, чтобы самолеты, идущие на посадку, с ним не столкнулись, ведь голова товарища Сталина будет соперничать с облаками.

— Ай-ай, какой большой человек этот товарищ Сталин.

Он предпочитал быть насмешливым, чтобы не стать смешным. Но мы с Берией знали Кобу — он доволен.

Приехали. Это была территория рядом с Речным вокзалом, обнесенная колючей проволокой. На вышке стоял охранник. В памяти моей сразу — волна «приятных» воспоминаний!

Прошли на территорию. Впереди Коба и Лаврентий, окруженные охраной, за ними — я.

Около огромной медной пуговицы стоял автор памятника скульптор Вучетич. Он задорно материл какого-то юнца, вероятно, помощника. При этом время от времени сгибал ногу и удало бил себя пяткой по заднице, будто собираясь пуститься в пляс.

При виде Кобы и Берии он потерял дар речи. Я с изумлением понял: Берия о визите не предупредил.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — наконец произнес ошалевший скульптор.

— Ну, показывай, — сказал Коба.

Мы подошли к стоявшей на низкой платформе гигантской голове, очень похожей сейчас на голову Черномора из пушкинской сказки.

С отверстия в затылке можно было войти внутрь. Лесенка в две ступеньки вела на платформу к этому отверстию, занавешенному ситцевой занавеской.

За занавеской звучали голоса.

Коба молча начал подниматься по ступенькам. Вучетич побледнел.

Коба приподнял занавеску и заглянул в свою голову. Я стоял за ним и из-за его спины увидел… В голове величайшего Вождя всех времен и народов разместили ящик, служивший столиком. В углублении носа Кобы расставили стаканы. Какой-то юнец, уютно усевшись в подбородке великого Вождя, разливал водку. Пара молодых людей, расположившись вокруг ящика, весело резались в картишки!..

Коба задернул занавеску.

— Я их уберу! Блядская молодежь, помощнички хуевы! Уберу! Сейчас же! Иосиф Виссарионович, сгною негодяев! — в отчаянии кричал скульптор, продолжая страстно лупить себя ногой по заднице.

Коба ничего не ответил. Он повернулся, и мы пошли к выходу. Но спокойно уйти нам не удалось. Недалеко от выхода стояла огромная нога Кобы. Рядом суетился охранник с винтовкой.

— Выходи! — кричал он ноге. — Стрелять буду! Минута на размышление! — Увидев нас, тоже потерял дар речи, забормотал испуганно: — Иосиф Виссарионович! Здравствуйте!

— Ну, что стряслось у тебя, докладывай, — с усмешкой сказал Берия.