Мой лучший друг товарищ Сталин - Эдвард Радзинский

Я покинул Париж через неделю после того, как получил эту рукопись. Все последние дни в Париже старательно читал газеты. Маленькую заметку нашел в воскресном парижском издании. В нем писалось, что в Латинском квартале покончил с собой русский эмигрант… Полиции удалось установить, что вместе с этим господином весьма преклонного возраста проживала молодая девушка, его экономка. Девушка исчезла, и вместе с нею, возможно, ценности, которые должны были находиться в дорогих апартаментах, принадлежащих покойному. До сих пор не удалось установить подлинные фамилии старика и девушки (оказалось, оба жили по поддельным документам).

Полиция обращалась ко всем, кто хоть что-нибудь знал об этих людях, с просьбой немедля сообщить эти сведения.

В газете был помещен снимок — старик в костюме и галстуке лежит на кровати.

Имела ли заметка отношение к автору рукописи, могу лишь предполагать.

Приехав в Москву (здесь Фудзи конечно же оказался прав), я тотчас попытался встретиться с Лозгачевым, помощником коменданта дачи, обнаружившим Сталина на полу вечером 1 марта.

Он долго уклонялся от встречи — явно боялся. Я думал: какой нескончаемый страх остался навсегда в этих людях. Сталин давно истлел в могиле, но страх живет. Только после долгих уговоров по телефону Лозгачев наконец согласился.

Он предложил встретиться в метро. Видно, хотел вначале посмотреть на меня.

Встретились мы на станции Кунцевская. Он сидел на скамейке с газеткой в руках. Невысокий широкоплечий старик, осколок страны по имени СССР, очередной затонувшей русской Атлантиды. Я сел рядом, поздоровались.

Обменялись несколькими незначащими фразами. Он сказал:

— Ну, пошли.

И поднялся. То ли я произвел на него нужное впечатление, то ли он принял это решение раньше, во время моих уговоров по телефону.

Лозгачев привел меня к себе. Жил он недалеко от метро. Это была маленькая, видимо, однокомнатная квартира. В ней в тот день никого не было, кроме него. По московскому обычаю сели в крохотной кухне.

Он заварил чай.

Я начал неверно — сказал о важности его сведений, об ответственности перед Историей. Слово «ответственность» его напугало… К счастью, я это почувствовал и тотчас успокоил:

— Я буду записывать вашу речь, потом отпечатаю и дам вам проверить. Вы сможете вычеркнуть из нее все, что захотите. К тому же я не собираюсь опубликовывать или использовать это сейчас… Это — для будущих поколений, свидетельство для Истории.

— Для Истории я уже разок рассказал товарищу Рыбину. Он все записал для Истории.

— Расскажите поподробнее об этом Рыбине.

— Товарищ Рыбин работал тоже «прикрепленным» на Ближней даче. Правда, очень давно, в тридцатые годы! Товарищ Сталин его любил. Рыбин очень хорошо играл на аккордеоне любимое товарищем Сталиным «Сулико». Товарищ Сталин перевел этого музыкального человека охранять правительственную ложу в Большом театре. Вот этот Рыбин, он уже давно на пенсии был, в семьдесят восьмом году, собрал всех нас, «прикрепленных», которые были на даче в ту ночь. Начал он, помню, торжественно: «Четверть века прошла со дня смерти товарища Сталина. Исполните ваш долг…» И попросил меня и других двух «прикрепленных» записать кратко все, что случилось 28 февраля и 1 марта… Записать, как он сказал, в секретный фонд Музея Революции. Мы все записали в этот «секретный фонд», — он усмехнулся, — об одном удивительном приказании товарища Сталина… в ту ночь, когда все и случилось. Приказание это, надо сказать, нас всех сильно удивило… и товарища Рыбина тоже… Но давайте по порядку. — Он замолчал. Молча разлил чай и начал рассказывать…

Сперва долго говорил о своей жизни, о том, как его назначили на Ближнюю дачу и о привычках Хозяина.

Наконец перешел к тому дню, точнее, к той ночи и к тому удивительному приказу Хозяина.