Погибель Империи. Наша история 1965–1993. Похмелье - Марина Сванидзе

Вот этому театру Савва Морозов и хочет оказать денежную помощь. Он выкупает паи всех пайщиков. Владельцев театра становится трое: Станиславский, Немирович и Морозов.

Морозов строит на свои средства здание для театра в Камергерском переулке. И оснащает его по последнему слову техники. Включая автономную электростанцию. Архитектор Шехтель работает безвозмездно. Уборные для актеров удобны. Все пространство для зрителей отделано просто, без всякого золота.

После этого Морозов передает свою долю, что называется, трудовому коллективу. То есть ведущим актерам: Москвину, Качалову, Лилиной, Лужскому, Вишневскому, а также драматургу Чехову и художнику Симову. И еще вносит в кассу 15 тысяч рублей. В первом сезоне на новой сцене появляются пьесы политически неблагонадежного Горького.

Свою пьесу «На дне» об обитателях ночлежки Горький пишет в Крыму. В Ялте, на даче у Чехова, Горький обсуждает пьесу со Станиславским. Рассказывает о собственной жизни, о прообразах действующих лиц. В частности, о Сатине. Напоминаю, Сатин – тот, кто произносит знаменитый монолог: «Человек! Это – великолепно. Это звучит гордо. Человек – свободен. Он за все платит сам. За веру, за неверие, за любовь, за ум – человек за все платит сам. И потому он – свободен». На самом деле там много еще чего в этом монологе.

Горький рассказывает Станиславскому о человеке, с которого писал Сатина.

Он его встретил в Нижнем Новгороде. Был благородный и обеспеченный человек. Заступился за сестру, у которой муж был растратчик. А тот оклеветал его. В результате – каторга. А когда вернулся, ходил с распахнутой голой грудью по Нижнему Новгороду с протянутой рукой. И на французском языке – je ne mange pas six jours – просил милостыню у дам, которые охотно ему подавали и фотографировались с ним.

При Ефремове Галина Волчек поставит «На дне» в «Современнике». Ставить будет трудно. Ефремов говорит: «Слишком сильны впечатления от прошедшей войны и от узнанного после смерти Сталина, чтобы играть горьковскую пьесу». В смысле, нынешняя жизнь жестче, чем та, о которой пьеса.

В 30-е годы во МХАТе с пьесой «На дне» тоже было трудно. Слова бывших каторжан о том, что человек – свободен, мало уместны. Автор пьесы Горький едет с экскурсией в Соловецкие лагеря и оставляет радостные воспоминания. Сын Горького Максим сотрудничает с ОГПУ и умирает при невыясненных обстоятельствах в 1934 году.

Станиславский вспоминает другого Горького, в Ялте, в 1902 году: «В моей памяти запечатлелась красивая поза Горького, когда он, стоя на молу Ялты, провожал меня. Небрежно опершись на тюки с товаром, поддерживая своего маленького сынишку Максимку, он задумчиво смотрел вдаль, и казалось, еще немного, и он отделится от мола и полетит куда-то, за своей мечтой».

На ту же самую чеховскую дачу в Ялте, где бывал Горький, в 1945 году приезжает Олег Ефремов, студент первого курса школы-студии МХАТ. В Ялте продолжает жить сестра Чехова Мария Павловна. 18-летний Ефремов у нее бывает.

Тогда же Ефремов в первый раз приезжает и в Гурзуф. В дом, который Чехов подарил своей жене, актрисе Художественного театра Ольге Леонардовне Книппер, которая еще жива, когда Ефремов приезжает в Гурзуф. То есть получается, что Ефремов практически напрямую, всего через одни руки, получает впечатления и о Чехове, и о Станиславском, и о Немировиче-Данченко.

Его первое театральное впечатление-потрясение – спектакль «Три сестры» в постановке Немировича в 43-м году.

Систему Станиславского ему преподают непосредственные ученики создателя этой системы. В 45-м году, когда Ефремов на первом курсе, только 7 лет прошло с момента последних репетиций Станиславского. Учитель Ефремова Василий Топорков вспоминает собственные репетиции у Станиславского в его доме в Леонтьевском переулке:

«Станиславский говорит мне: «Вам в вашей роли нужно во что бы то ни стало услышать, что происходит в той комнате. Ну-с, как Вы будете действовать? Стойте! Разве вы это подслушиваете? Вы все пытаетесь что-то сыграть, а вы подслушивайте. Неужели вам никогда не приходилось подслушивать? Припомните, как вы это делали. Ужасно. Ничему не верю. Еще раз. Не верю. Ну, еще раз. Ужас, что такое. Голубчик, так в Харькове играли. Будьте добры, еще раз. И не трючите. Острую форму можно найти только через логику вашего поведения. Если я не верю логике, вы не убедите меня ни в чем. Хоть бы вы ходили на руках или наклеили по пяти носов и восьми бровей. Я видел одного прекрасного актера, который, играя водевиль, снимал на сцене штаны и бил ими свою тещу. Это было великолепно и никого не шокировало. Потому что актер сумел убедить зрителя, что ему ничего другого не остается».

Всего через одни руки от Станиславского Ефремова учат всем тонкостям профессии. И главное, независимо от политических обстоятельств и страхов самих учителей, они преподают систему, которая возносит, ставит во главу всего человека, индивидуальность, личность. И уже поэтому она антитоталитарна.

И Сталин, ходивший во МХАТ, чувствовал это. И потому получал особое удовольствие, когда Немирович-Данченко писал ему: «Дорогой, любимый Иосиф Виссарионович! С разрешения Совнаркома Художественный театр награждает лиц за их долголетнюю работу или их выдающиеся заслуги перед театром орденом Чайки. Почтительно просим Вас принять этот скромный знак благодарности театра за ту великую помощь, какую вы столько лет оказываете театру вашими вдохновенными заботами о нем».

Это правила игры в сталинской системе. Авторы другой системы не могут их менять. И похороны Станиславского в разгар Большого террора будут обставлены с удовольствием, при огромном стечении народа, едва ли в таком количестве знавшего, кто такой Станиславский.

Но именно в это малоподходящее время Немирович-Данченко репетирует пушкинского «Бориса Годунова».

В 37-м году Немирович обдумывает, какую линию сделать главной в спектакле: царь с отягченной преступлениями совестью или безмолвствующий народ.

Постановка «Бориса Годунова» – как из любви к Пушкину, так и из любви к Художественному театру. Немирович, выбрав Пушкина, помимо всего прочего, задирает до небес планку требований к актерам. Он хочет невозможного и нового: соединить Пушкина с реализмом Художественного театра. Кроме того, он стар и хочет дать новый импульс театру перед своим уходом.

В «Борисе Годунове» много работают над техникой. Примеры из жизни. Немирович говорит: «Следите за переходом красок в интонации. Я не могу войти в комнату и сказать на разных красках, в разном самочувствии: погода сегодня прекрасная… А вы знаете, арестовали моего брата».

«Борис Годунов» осуществлен не будет. А поставит Немирович-Данченко чеховских «Трех сестер», которых увидит вернувшийся из Воркуты Ефремов и которые решат его судьбу. Он невероятно восприимчив к театру. Полвека спустя в воспоминаниях о своем учителе, актере МХАТа Борисе Добронравове, Ефремов напишет: «Он вынимал зрителя из покойного театрального кресла, сотрясал его душу до жути, до мурашек по спине, до забвения». Это воспоминание в равной степени говорит о Добронравове и о Ефремове. Там же Ефремов пишет: «Недаром этот огромный артист, воплотивший для меня все лучшее в искусстве театра вообще, умер на сцене».