Погибель Империи. Наша история 1965–1993. Похмелье - Марина Сванидзе

«15 февраля. Люсин день рождения. 57 лет! Люся приехала из Москвы с Юрой, который тащил два рюкзака с едой. Юру задержали в подъезде. Там уже дежурили два милиционера и три гэбиста или наоборот. Юру повели в опорный пункт. Люся побежала туда. Я побежал за ней. Люсю ударил милиционер. Потом нас обоих повалили на пол. Они были полны какого-то торжества».

Сахаров пишет: «Я послал телеграммы Андропову и начальнику КГБ Горьковской области».

Ссылка абсолютно не означает молчание. Когда Сахарову, в соответствии с требованиями режима, велят трижды в месяц являться в Управление МВД, он ведет себя совершенно определенно.

Сахаров говорит, что МВД и КГБ следует спокойней относиться к тому, что к нему, Сахарову, приходят люди. Он говорит, что если они будут запугивать ни в чем не повинных людей, то они только усилят нервозность в городе и тревогу во всем мире. Он требует, чтобы ему и жене дали возможность беспрепятственно говорить с Москвой, а жене – с детьми в США. Он говорит, что это в интересах КГБ: меньше тревоги во всем мире. Он считает, что молодым ученым должна быть предоставлена возможность ездить к нему для совместной научной работы.

Он отправляет телеграмму Андропову с требованием предоставить ему документы, на основании которых он выслан в Горький. Заявляет о своей готовности предстать перед открытым судом. Казалось бы, смешно. В смысле, какой может быть в 80-м открытый суд над Сахаровым. На самом деле не так смешно, как кажется. Реши власть затеять такой процесс, одобрение его внутри страны могло бы быть достаточно массовым. Люди, стоящие в очередях, едущие в Москву за колбасой, не понимают, чего хочет этот академик. И может ли обеспеченный человек с академическим пайком в здравом уме отказаться от налаженной жизни. Сахаров страной массово не понят и обывательски осуждаем. Другое дело, что сама власть к Большому процессу сталинского образца в 80-м году неспособна.

Она даже не способна сдержать народ во время похорон Владимира Высоцкого в июле 80-го года. В закрытой и зачищенной на время Олимпиады Москве хоронить Высоцкого выходят сорок тысяч человек. Этот выход – событие национального масштаба. Это первое за долгие годы советской власти народное волеизъявление.

Но с живым Сахаровым сложней, чем с мертвым Высоцким.

Вследствие непривычной для СССР публичности поведения Сахарова, а также вследствие его прошлой истории с водородной бомбой КГБ лишен обычной для него свободы рук.

Арест Сахарова исключен. Острейшая реакция в мире на уровне глав государств будет молниеносной и не стихающей. Вполне достаточно уже реакции на вход советских войск в Афганистан. Последствия входа в Афганистан – это испорченные отношения с Западом, конец разрядки, что означает новый виток гонки вооружений, т. е. закачку новых средств в военно-промышленный комплекс. И это в условиях нарастающего продовольственного кризиса. Зерно закупается за границей, мясо закупается, денег не хватает, нефтяные деньги – в ВПК, на продукты – кредиты на Западе. Долги растут. А тут еще шум с Сахаровым.

Ссылка в закрытый для иностранцев город – это все, что может позволить себе советский режим образца 80-го года в отношении академика Сахарова. Его жена, Елена Боннэр, в правах не ограничена.

Давить на Сахарова через жену, в смысле арестовать или выслать ее за границу, бесполезно. Его реакция не предсказуема. КГБ этот вариант даже не рассматривает. И правильно. Даже если бы Андропов захотел, он никогда не смог бы представить, какую опасность для системы может представлять частная жизнь академика Сахарова.

В течение 80-го года Сахаров ведет дневник. Так как в отсутствие Сахарова в горьковской квартире КГБ имеет привычку приходить туда с негласным обыском, через окно, Сахаров дневники и рукопись книги «Воспоминания», выходя из дома, берет с собой в сумке. В 81-м году во время его похода к зубному врачу сумка с тетрадями украдена в поликлинике. Он по памяти начинает восстанавливать события.