Колумбайн - Дейв Каллен

В приходе Марксхаузена насчитывалось несколько тысяч прихожан. Дети многих из них учились в «Колумбайн». Марксхаузен большую часть дня теракта провел в «Леавуде», успокаивая родителей и разговаривая с учениками. Среди его прихожан не было жертв.

В ночь после теракта он провел в церкви Св. Филипа службу. Он причащал людей. Он вообще любил осуществлять обряд причастия, который его умиротворял и успокаивал. Он тихо, словно мантру, произносил: Тело Христово… Аминь… Тело Христово… Аминь… В этих словах был свой внутренний ритм. Священник говорил мягким, но властным баритоном, прихожане отзывались тихими, почти неслышными голосами. В симфонию его фраз вплетались сопрано и теноры слушателей, и ритм никогда не менялся.

– Тело Христово… – продолжал священник.

– Клиболд, – услышал он в ответ.

Что? Его удивила эта фамилия. Впрочем, человек, медленно идя к нему по проходу между рядами, мог настолько погрузиться в молитву, что голос священника вызывал у него неожиданную реакцию. Подобное уже случалось не раз.

Марксзаузен произнес еще раз:

– Тело Христово…

– Клиболд.

Тут священник вспомнил, что какое-то время назад общался с членами этой семьи. Он уже и забыл о том, что знал их лично.

Он поднял глаза и увидел женщину.

– Не забудьте о них в их час нужды.

Он причастил ее, и она отошла.

В тот вечер Марксхаузен проверил списки прихожан. Действительно, пять лет до этого Том и Сью Клиболд вместе с сыновьями Байроном и Диланом были там. Они недолго ходили в церковь, что, впрочем, не снимало со священника определенной ответственности за них. Даже если за эти годы они не нашли нового духовного пастыря, официально Марксхаузен нес за них моральную ответственность.

Он отыскал семью, которая общалась с Томом и Сью, и передал через нее, что готов их увидеть.

Они позвонили ему через несколько дней.

– Мне нужна ваша помощь, – сказал Том. Это было понятно и по его голосу, который заметно дрожал. – Надо похоронить Дилана. – Тому было очень стыдно просить о помощи священника, к которому он пять лет не обращался, но других вариантов не нашлось.

У Тома имелась одна просьба. Служба должна быть конфиденциальной.

Марксхаузен согласился. Сначала он поговорил с Томом, а потом с Сью и поинтересовался, как они себя чувствуют. «Они использовали слово «опустошенные», – рассказывал потом священник. – Более подробно я не стал их расспрашивать».

Том и Сью получили тело в четверг. Заупокойную службу служили в субботу. Всего, включая друзей и священников, присутствовало пятнадцать человек. Марксхаузен пригласил на службу свою жену, а также еще одного священника с супругой. Гроб стоял открытым. Лицо Дилана восстановили так, что не было видно раны. Вид у него был умиротворенный. Вокруг головы разложили мягкие игрушки.

Когда Марксхаузен прибыл в церковь, Том был в состоянии отрицания всего происходящего, а Сью, увидев священника, упала в его объятия и долго плакала. Ее хрупкое тело тряслось. Она плакала, наверное, полторы минуты, что, по словам священника, «достаточно долго».

Том не мог принять то, что его сын – убийца. «Это не мой сын, – так резюмировал реакцию отца Марксхаузен на следующий день. – Тот, о ком пишут в газетах, не является моим сыном».

Потом прибыли другие приглашенные, и состояние скованности стало еще более ощутимым. Марскхаузен чувствовал, что литургия явно не поможет родителям Дилана, и он должен дать им высказаться. «Вы не возражаете, если мы немного поговорим? – спросил священник. – А потом я проведу службу».

Он закрыл дверь и спросил, кто хочет начать.

«Там была одна пара, – вспоминал он. – Они буквально излили свои души. Их сын дружил с Диланом, когда они были маленькими. Они очень любили Дилана».

– Откуда у него появилось оружие? – спросил Том. – У них хранились только духовые ружья. Откуда пришло все это насилие? Откуда вся эта нацистская фигня?

– А откуда антисемитизм? – спросила Сью. Она же еврейка, Дилан наполовину еврей, как все это можно совместить?

– Они хорошие родители, – сказал друг семьи Клиболдов. – Дилан был хорошим парнем.

Поочередно одиннадцать человек говорили в течение сорока пяти минут. Они говорили о своем горе, непонимании и любви к застенчивому мальчику, у которого иногда случались нервные срывы.

Брат Дилана Байрон молчал и слушал. Он тихо сидел между Томом и Сью и высказался где-то уже ближе к концу.

– От лица моих родителей и от себя самого я хочу поблагодарить всех, кто сегодня пришел, – сказал он. – Я люблю брата.

Марксхаузен зачитал из Ветхого Завета историю Авессалома – сына царя Давида. Авессалом был любимцем отца, двора и всего народа, но тайно готовил захват трона и начал гражданскую войну. В битве с царем Давидом воины Авессалома в какой-то момент были близки к победе, но в конце концов проиграли. Давиду сначала сообщили о победе и лишь потом о смерти сына.

– И обратилась победа того дня в плач для всего народа; ибо народ услышал в тот день и говорил, что царь скорбит о своем сыне^[15], – читал Марксхаухен. – Сын мой Авессалом, – восклицал он, – сын мой, сын мой, Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!^[16]

Клиболды боялись хоронить Дилана из опасения, что над его могилой надругаются и обезобразят ее. Кроме этого, они не хотели создавать культовое место для экстремистов, поэтому кремировали тело и хранили урну с прахом дома.

Марксхаузен подозревал, что СМИ узнают о проведенной им панихиде, и посоветовался с адвокатом Клиболдов в случае, если ему будут задавать вопросы. Тот ответил: «Расскажите им о том, что видели здесь сегодня вечером».

Именно так Марксхаузен и поступил. New York Times напечатала выдержки из его рассказа в статье на первой полосе. Он поведал о том, что Том и Сью чувствовали непонимание и вину и были убиты горем. «Они потеряли сына, который стал убийцей». Марксхаузен описал панихиду с состраданием к родителям. Том и Сью он назвал «самыми одинокими людьми на планете».

Часть прихожан гордилась поведением и поступками священника, который нашел в своем сердце сострадание и утешил супружескую пару, которая, сама того не желая, породила чудовище. Именно благодаря этим и другим качествам священника многие приходили в воскресенье на службу в его церковь.