Магия моего мозга. Откровения "личного телепата Сталина" - Вольф Мессинг

Из записок В. Г. Финка:

«22 июня 1941 года мы с Вольфом встретили в Тбилиси. Было тепло, очень хорошо — мы гуляли по городу, беседовали, попробовали настоящее грузинское вино — домашнее, густое и пахучее.

А потом, когда мы расхаживали по аллеям парка на вершине горы Мтацминда, я заметил, как Вольф нахмурился вдруг, стал нервно и как-то даже беспомощно оглядываться.

«Чего ты?» — удивился я.

«Вить, — сказал Вольф напряженным голосом, — я все это уже видел. Понимаешь? Ну, как бы пророчество было!»

«Что, это самое место?»

«Это самое! Я только не знал, в какой день! А теперь знаю…»

«Да что случилось-то?» — встревожился я, подумав, не заболел ли мой друг. У него было такое лицо…

«Со мной все в порядке, — сказал Мессинг, — но сегодня началась война. Фашисты напали на нас!»

Я испытал тогда противоречивые чувства. Оснований не верить Вольфу у меня не было совершенно — это был честнейший человек, который, кстати, совсем не умел шутить. Поэтому мелькнувшую мысль о розыгрыше я сразу же отбросил.

«Если бы розыгрыш…» — вздохнул Мессинг.

И все же война — это настолько громадно, настолько всеобъемлюще. Ведь изменится вся жизнь — планы, чаянья, мечты миллионов людей рассеются в прах. Жестокая борьба с опасным врагом потребует крайнего напряжения сил всего народа.

Вольф не однажды рассказывал о гитлеровцах в Польше, поэтому в то, что мы одержим скорую и легкую победу «малой кровью», я не верил. Конечно же, мы победим, обязательно одолеем врага, но это потребует немалого времени и множества жертв.

Именно поэтому мне и не хотелось, отчаянно не хотелось верить в то, что Вольф не ошибся.

И тут, словно в подтверждение словам Вольфа, заработали громкоговорители на столбе. Их квадратные рупоры разнесли по парку сдержанный голос Молотова:

«Граждане и гражданки! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек…»

Я стоял, не двигаясь. Все рухнуло. Отныне моя жизнь круто изменится, станет совсем другой или вообще будет отнята.

«Тебя не убьют на войне», — успокоил меня Вольф.

Я лишь криво усмехнулся. В первое время я чувствовал себя скованно рядом с этим человеком, читавшим мои мысли, но быстро привык. Мессинг никогда не стремился специально «подглядывать» за потоком моего сознания, а чтобы «взять» мысль, как он выражается, ему нужно было несколько сосредоточиться.

Так вот, из этических соображений он этого не делал, чтобы мы не чувствовали неловкости — мало ли какие мысли появляются у человека! Никто из нас, включая и самого Мессинга, не властен над собственным мозгом.

Находясь в досаде или в раздражении, можем пожелать смерти близкому или представить себе его смерть — мы не хотим подобного исхода, отвергаем саму возможность его, но мысли об этом приходят к нам в голову, словно кто недобрый и могущественный вкладывает их нам.

«Нам надо срочно возвращаться в Москву, — сказал я. — Прямо сейчас. Иначе мы здесь застрянем, а для нас это опасно».

«Не понимаю», — признался Вольф.

Забавно, что он с искренней радостью принял звание советского человека, но опыт жизни за границей тяготел над Мессингом, частенько придавая его словам и поступкам налет наивности.

Он удивлялся грубости наших продавцов, например, или гостиничных администраторов, не понимая, что равенство при социализме касается всех, и с какой тогда стати работник торговли будет унижаться перед клиентом?