Магия моего мозга. Откровения "личного телепата Сталина" - Вольф Мессинг

Из записной книжки В. Мессинга:

«Мы с товарищем Кузнецовым давно перешли на откровенность. Он правильно сказал однажды: «А какой мне смысл что-то утаивать, когда мои мысли для вас — открытая книга?»

Я поспешил его успокоить, сказал, что давно уже научился «отключаться», чтобы не слышать чужих мыслей, и это было правдой. А иначе мне и впрямь хоть в глухой лес беги да избушку строй. Вот только не хочу я отшельником жить, мне с людьми интереснее как-то.

Тогда, после встречи с Берией, товарищ Кузнецов все пенял мне: и чего я, дескать, заартачился? Лаврентий Павлович-де предлагал вам блестящее будущее! Жили бы в Москве, стали бы сотрудником «органов»…

А я все вспоминал, как однажды к нашему соседу в Гуре, Пинхасу Блумштейну, ворвались люди в штатском и застрелили его. Пинхас ввязался в политику, а это дело не только грязное, но и опасное. Таким людям, как Пинхас или я, в политике не место.

Надо быть таким же суровым и безжалостным, как Берия, к примеру, чтобы вращаться в высших сферах и чувствовать себя, как волк в лесу.

Кстати сказать, Берия мне понравился. Я был в курсе того, что шепотком рассказывали о всесильном наркоме — и жестокий он, и бабник, и то, и се…

А я видел — и не только глазами! — совсем другого человека, чей образ испоганили слухи.

Да, Берия был беспощаден к врагам СССР, так ведь это его прямые обязанности, его долг, наконец! Но в нем не чувствовалась та склонность к садизму, равнодушие к чужой жизни, чем обладал Цанава.

Зато Берия отличался потрясающим трудолюбием, острым умом и быстротой принятия решений. Нет, не скоропалительных, а как раз обдуманных — этим он напоминал талантливых врачей, умеющих сразу и точно ставить правильный диагноз.

Наметилась проблема? Нарком быстро ее просчитывает и находит варианты решения. Выбирает лучший — и за дело.

А насчет развратных наклонностей…

Сластолюбец выдает себя сразу, у него на уме одни женщины. Прелюбодеяние для него значит очень многое, это искажает психику и читается сразу. У Берии этого не было, и я не знаю причин, которые подвигли сплетников на раздувание именно таких, пикантных слухов. Уверен, их распускал враг, чтобы вызвать в народе возмущение: как бы ни хаяли коммунистов в Европе, что бы ни говорили о царящих в СССР нравах, я видел в этой стране стойкую приверженность к целомудрию.

Именно поэтому всякий развратник вызывает у советских людей презрение и порицание.

И потом, нарком Берия руководил не только внутренними делами. В его ведении находились также полиция, которую здесь называли милицией, архивы, тюрьмы и лагеря, пограничники и пожарные, госбезопасность, картография, строительство шоссейных дорог, лесная охрана и что-то еще.

И при такой-то загруженности ездить по Москве, высматривая женщин посимпатичнее?! Бред.

Товарищу Кузнецову я растолковал, что Берия ничего-то мне не предлагал, просто потому, что я сам не уцепился за его слова, не стал выпрашивать постов, чинов и окладов повыше.

И нарком вовсе не был недоволен моим решением, напротив.

Еще и года не прошло, как Брест вернулся в состав СССР.

Там, в пограничье, сейчас неспокойно, остро не хватает специалистов, и каждый человек на счету.

А уж артисты — любые! — просто нарасхват. Я там окажусь к месту — сам из Польши, я буду своим среди местных поляков, мне даже переводчик не потребуется.

Заодно и подучу русский. В общем, Брест — лучшее место жительства.

Нет, Кузнецова я тоже понимал: жизнь в Москве была и сытней, и разнообразней. Но от моего «переводчика» ускользало главное — мне было все равно, где жить, лишь бы в границах Советского Союза. Здесь мне было спокойно. А сытость я добуду, работать не разучился!

Из записной книжки В. Мессинга:

В Бресте меня принял зампредседателя Брестского облисполкома. Звали его Петр Андреевич Абрасимов.

По указанию из Москвы он должен был выдать мне документы и устроить на работу, но Петр Андреевич оказался не только чутким руководителем, но и просто хорошим человеком.

Работая по совместительству в отделе культуры, он нашел мне ассистентку, познакомил меня с импресарио — Владимиром Садовским.

Причем это был не мой личный импресарио, а всей группы — я впервые попал в творческий коллектив, что для меня было необычно. Садовский был также лектором, и каждое наше выступление начиналось с его лекции. Затем выступал декламатор, проходило несколько музыкальных номеров — куплетист и певица, а под конец на сцену выпускали меня.