Злая Москва. От Юрия Долгорукого до Батыева нашествия - Виктор Зименков

Василько проснулся, потому что кто-то настойчиво тряс его за плечо.

– А-а! – произнес он сонно и растерянно и, открыв очи, тотчас зажмурился.

– Вставай, старец! – донесся сквозь сонную пелену настойчивый голос.

Он в другой раз открыл глаза и, прищурившись, потому что свет от свечи слепил его, едва различил юного ордынца.

– Вставай, старец! Поднимайся! – голос ордынца становился все настойчивей и раздраженнее. – Мать зовет! Матери моей совсем худо! Помирает!

Василько поднялся. Юноша, держа в руке свечу, отошел к двери и все торопил:

– Иди же, не мешкая! Матери совсем худо!

Василько направился к двери, на ходу поправляя задравшийся подол свитки.

На дворе уже стемнело. Сквозь низко стелившиеся по небу облака едва прорывался лунный свет. Посередине двора горел костер, вокруг которого сидели ордынцы. Другие ордынцы стояли у предмостья избы, в их неподвижном молчании чувствовалось напряженное ожидание. На противоположном конце подворья также горел костер, подле которого находились татары и угадывались тени стреноженных коней.

Ордынцы, стоявшие подле предмостья, поспешно и почтительно расступились перед Васильком. Он взошел на предмостье, его сапоги глухо застучали в застывшей и казавшейся прискорбной тишине. Женский плач, доносившийся из-за двери, заставил его торопиться.

Он открыл дверь и подивился спертому духу, стоявшему в избе, а также тому, что от множества свечей, расставленных на столе правильными рядами, в ней было непривычно светло. Прошел в избу. На коннике увидел Янку.

Она, потеряв терпение от боли, двигала руками и ногами, но бывшее на ней тяжелое меховое одеяло гасило эти судорожные движения, принимая меняющийся бугристоподобный вид. Еще он приметил, как слипшиеся и поседевшие волосы Янки взметнулись вверх. Она подняла опухшее от слез лицо, и в ее влажных посеревших очах Василько уловил укор. Мне так больно и тяжело, а тебя нет!

Янка закрыла глаза и уронила голову на подушку. Со скамьи, стоявшей подле конника, в ногах у Янки, поднялся посол. На его застывшем лице угадывались гнев и отчаяние.

– Ты ей зло сотворил! – хрипло сказал посол по-русски, жестом руки указывая на Янку. – Если ей легче не станет, полетит твоя голова в бурьян!

Василько подошел к изголовью конника. Янка опять открыла глаза и с мольбой смотрела на него. По ее лицу текли слезы, в которых отражались свечные огоньки.

– Все вон из избы! – крикнул Василько, оборотившись в сторону посла. Увидев, что посол замер от растерянности, раздраженно махнул на него рукой. Посол покорно удалился из избы.

Янка едва прошептала побледневшими губами:

– Тяжко мне… Ох, как тяжко, Василько! Сделай что-нибудь, приглуши боль.

Василько же дивился, как состарили ее годы и болезнь и уже мало осталось от той красы, что помрачила и его, и Пургаса, и сына Воробья, и еще немало других мужей. Он, внутренне собравшись, пристально воззрел на нее, задумав применить открывшийся в нем после пострижения дар усыплять. Не все люди подчинялись его воле, но тот, кто засыпал по его желанию, чувствовал затем облегчение.

– Пожалей меня, погладь… Помнишь, как тогда в поварне, – робко и виновато попросила Янка.

Он взял ее руку и ощутил, что она холодна, влажна и как кровь учащенно бьется внутри нее.

– Устала я… После твоего ухода я спала, – сказала она, морщась, – а потом разбудил муж, – Янка замялась, глаза ее беспокойно забегали, и Васильку показалось, что она что-то недоговаривает, – и вновь мне стало худо. Да так худо, что сил моих больше нет. Ты бы помог мне, Василько. Ты ведь всегда обо мне печалился. Помоги, муж тебе заплатит. Уж я ему весь медный лоб продолблю, заставлю его не поскупиться…