Злая Москва. От Юрия Долгорукого до Батыева нашествия - Виктор Зименков

С утра татары метали со стороны реки каменья и горшки, учинили многое стреляние, а с напольной стороны пошли на приступ. Если бы Филипп не поставил на прясла возле Владимирских ворот княжью дружину, быть беде. Дружинники вместе с посадскими побили немало татар. Ворогов полегло во рву столько, что он сровнялся с землей. Осажденные тоже понесли потери: из княжей дружины многих недосчитались.

Надобно было помочь молодцам, но воевода гнать ратников с других прясел к Владимирской стрельне не велел. Он был убежден, что самую лютую пакость татарскую надо ожидать со стороны Москвы-реки.

И бегал Вышата со слугами по дворам, был на Маковице, в храмах, и где уговорами, а где и силой гнал вьюношей и женок, чернецов и черниц, гнал стариков к Владимирской стрельне. Иногда в его сети попадались изнеженные боярские холопы и мордастые тиуны. Глядя на них, воевода помышлял, что если еще раз хорошенько прочесать боярские подворья, то пять десятков крепких мужей набрать можно.

– Господине! От князя гонец прибежал. Спрашивает князь: отбились ли?

Воевода устало посмотрел на спрашивавшего отрока. На щеках у отрока играл румянец, очи будто молили: «Выдели меня, воевода! Поручи дело великое, какое Васильку поручил!» «Все вы едины, – помыслил воевода, – по младости жаждете чести и славы, а в старости – богатства и покоя».

– Скажи гонцу, что погнали от стен окаянных, – ответил воевода. Филипп находился на прясле, примыкавшем к Владимирской стрельне. Его окружали люди, только что вкусившие плоды нелегкой победы, а внизу, на посаде, был ворог, страшный в своем неистовом и диком разгуле, но на время подавленный очередной неудачей. О том, что его можно осадить, узнали княжьи дружинники, но не знал этого князь Владимир и потому гнал гонцов, искал успокоения своей издерганной душе.

Филипп со стены наблюдал, как отрок, спустившись по лестнице, подошел к сидевшему на саврасом жеребце княжьему гонцу. Гонец, дюжий молодец, выслушав отрока, погнал коня на Маковицу. «Сколько таких по дворам сидят? С полсотни или поболее того? – опять задумался воевода, имея в виду гонца. – Мне бы еще сотни три крепких воев, и не взять Москвы татарам».

А все болела у воеводы душа о Наугольной. Нужно ему быть там. Здесь же, у Владимирских ворот, молодцы из княжьей дружины сильны, их еще на день и ночь хватит, а там – рана кровоточащая, муки душевные.

Он спустился со стены, сел на коня и в сопровождении двух отроков поехал к Наугольной не ближним путем, а кружным, через Маковицу, намереваясь заглянуть на короткое время домой, увидеть жену и детушек.

«Все-таки конец града близок», – помыслил воевода не столько оттого, что силы ворога были велики, а число осажденных таяло не по дням, а по часам, а потому, что его сопровождали всего два отрока. Исстари повелось: чем более холопов сопровождало господина, тем более он славен и именит. И в мыслях Филипп никогда не держал, что может опуститься до такого оскудения. Но сейчас ему не до чести – одни скорбные мысли и кручина, горестный путь к Наугольный, тягостные видения.

Вот и Маковица. Запустение. Сор. Брошенные сани. На сердце воеводы невольно давил вид обезлюдевшей площади. В храме Рождества шла служба. Филиппу почудилось в доносившихся из церкви звуках пения что-то безнадежное и погребальное.

«Увы мне, увы! Худо и тяжко! Сколько еще простоит Москва? Людей на пряслах хватит где на день, а где всего на полдня, – печалился воевода. – А дальше что?» Он даже зажмурился, представив торжествующие выкрики победителей, татарскую стрелу, боль и мрак…

Впереди мелькнула человеческая тень. У обочины дороги Филипп увидел парубка и узнал в нем своего дворового Ждана. Воевода остановил коня. Разум его пытался найти причину, погнавшую ленивого и нескорого на ногу парубка со двора. На Ждане не было лица. Филиппа будто острым ножом, резануло недоброе предчувствие.

– Ну! – нетерпеливо выкрикнул воевода и свесился с коня в сторону сгорбившегося парубка.

Ждан повалился на колени.

– Что молчишь, пес?

– Сын твой, господине, пропал! – выпалил Ждан и, закрыв лицо руками, заголосил на весь град.

«Вот оно, – ужаснулся Филипп, – и мой очаг затрепетал от мерзкого татарского дыхания. Сын… неужто он первый! Чадо родимое, малое, слабое… не уберегли!»