Злая Москва. От Юрия Долгорукого до Батыева нашествия - Виктор Зименков

Первая ночь после Рождества выдалась тихая и ясная. В такую ночь добрый человек невольно отрешается от тяжелых мирских дум. Чувства его смягчаются, и на душе становится безмятежно – невольно возникает ощущение единения с природой, смутное осознание, что все происходящее на земле непрочно и худо, а главное – там, в глубинах вечного синего неба.

Под ногами Василька успокаивающе похрустывал снежок; на серебристой круглой луне угадывались серо-грязные отметины, делавшие ее похожей на полное добродушное лицо. Впереди и в стороне чернели постройки заднего двора: тын, мыльня, сенник… В их привычных очертаниях Васильку сейчас чудилось что-то необыкновенное и заманчивое.

Он часто задумывался, отчего зимней и ясной ночью земля и все, что создано человеком и природой, приобретали для него причудливый и притягивающий вид? Казалось, стоит только не полениться, подойти поближе, прислушаться и всмотреться, как взору откроются преизмечтанные и предивные чудеса. Хотя он понимал, что все это лжа и ничего причудливого не будет за прикрытой со всех сторон пуховым снежным одеялом мыльней, но что-то внутри него настойчиво звало пройти по узкой петлявшей в снегах тропе и, переборов прародительский страх, заглянуть за мыльню. Может, сидит там неведомый зверь и, высунувши длинный и влажный язык, дышит глубоко, судорожно и часто; может, лежит там икона чудотворная и излучает вокруг себя неземное, голубоватое и нежное сияние; а может, стоит там окованный, расписной ларец, в котором за семью цепями и печатями хранится чья-то смерть.

Со стороны переднего двора слышались зычный и гневный глас Аглаи, приглушенные голоса Пургаса и чернеца; из-за тына доносились скрип санных полозьев, лошадиный топот, хмельная перебранка, заунывная песнь – крестьяне разъезжались с братчины.

Здесь, на заднем дворе, никто и ничто не могли помешать уединению Василька, которое ему было необходимо, чтобы осмыслить случившееся.

Он уже выходил из придела, как внезапно почувствовал желание поворотиться. Обернулся – среди многих обращенных на него взглядов крестьян увидел глаза Янки. В них он уловил неприкрытый укор и сокровенный, проникающий, будто шедший от самого сердца зов. Он смутился, затем почувствовал, как трепетная волна разлилась по груди, разом заглушив заботы, печали и вызвав нестерпимое желание приблизиться к Янке, молвить ей, что она дорога ему. Если бы не было поблизости крестьян, Василько, как заговоренный, потянулся к рабе, но они были и следили за каждым его движением и жестом. Василько стрелой вылетел из придела.

Теперь же Василько желал утвердиться в правильности своих первых впечатлений. Он вспоминал, размышлял и постепенно убеждался, что сегодня наконец свершилось то, чего он так терпеливо ждал. И кроме радости от того, что вышло все, как он задумал, Василько был еще зол на себя. Ведь он не ответил на зов Янки, и раба может пообидеться, замкнуться – опять заноет его сердце под спудом душевных мук.

Василько старался поставить себя на место Янки и испытывал те же чувства, которые, по его убеждению, должна была испытать раба, когда он не откликнулся на ее молчаливый призыв. Он твердо решил как можно скорее увидеть красавицу и объясниться с нею.

Он поспешил на передний двор. У крыльца столкнулся с Пургасом и дрогнувшим голосом спросил:

– Где Янка?

– Придел прибирает. Поп велел.

– Что ты носишься со своим попенком? Кто дозволил ему помыкать моей рабой? Иди за Янкой! Вели ей быть у меня в горнице! – разгневанно сказал Василько.

Он слышал быстро удаляющиеся шаги холопа, но успокоиться не мог: ведь поп вздумал указывать его Янке. Он с болью представил, как Янка своими хрупкими пальцами убирает загаженный, истоптанный и окровавленный пол придела.

Из хором, тихо прикрыв за собой дверь, вышел чернец. Он подошел к Васильку и несмело спросил:

– Как бы, господине, не померзли ночью полоняники: в подклете студено.

– Пусть мерзнут! – раздраженно буркнул Василько, которому было сейчас не до полона.

– Славную мы братчину сотворили, – печально изрек чернец. – Как нашли в приделе двух мертвецов, так двух мертвецов оставили.

– Так поп пожелал… – витиевато сказал Василько.

– Не надобно было в приделе братчину учинять… Пойду-ка я завтра к Ивашкиной жене, поживу у нее до весны.