Злая Москва. От Юрия Долгорукого до Батыева нашествия - Виктор Зименков

– Так это же наш полон! – во всю прыть закричал Карп.

Чернец, обративши на Пургаса застывшее гневное лицо, прокричал:

– А ты их жалеешь!

Павша стал креститься и шептать молитву.

– Сейчас начнется замятия! – с надрывом сказал чернец и накаркал.

Над головами крестьян промелькнула стрела, затем еще одна, потом еще и еще. Пургас заробел и пригнул голову.

– Кажись, попали! – возбужденно сказал Карп.

– В кого? – спросил Павша, который с головой спрятался за выступ стены.

– Да, во-он, у Угловой понесли кого-то, – пояснил Карп, который не сторонился стрел, а напротив, стал во время обстрела еще оживленнее. Он вел сейчас себя так, как ведет себя несмышленый отрок, каким-то образом попавший на жестокую мужскую потеху, увлеченный необычным зрелищем и не понимавший его жестокости. Даже осторожность и боязливость товарищей не озадачили Карпа, он и не думал хорониться от стрел и рассказывал увиденное:

– И в нас метают!.. Смотри, Павша, стрела прямо под нами в стену попала!.. Другая стрела в город полетела!.. Неужто сейчас пойдут на приступ!

– Они сюда не пировать явились! – упавшим голосом молвил Павша.

– Не должны, – засомневался чернец. – Им переметы, самострелы надобно изготовить. На это время требуется.

«Карп не боится, а я…» – досадовал на себя Пургас. Он, решив не сторониться стрел, выпрямился и только сейчас отчетливо разглядел, как носившиеся вдоль реки татары стреляли на ходу в сторону настороженно притихшего града.

– Да я их сейчас камнем, сыроядцев! – решительно сказал Карп.

– Куда?.. Далече больно, не достать, – отговаривал его чернец.

Павша нервно тряс руку Пургаса и кричал:

– Что ты стоишь, как истукан? Стреляй же, стреляй!

Он отпустил руку Пургаса, взял лежавшие у ног лук и колчан со стрелами и передал их Пургасу.

– Стреляй! – гневался чернец.

– Стреляй! – вторил ему Карп.

– Стреляй!.. Стреляй!.. Стреляй! – слышалось Пургасу отовсюду. Ему показалось, что все крестьяне оборотились в его сторону и раздраженно, нетерпеливо выкрикивают это слово. Он растерялся и особенно остро почувствовал отсутствие Василька, который враз бы развеял у него всякие сомнения.

Первый раз стрельнул Пургас второпях, поэтому даже за полетом стрелы смотреть не стал, знал – промахнулся. Вторая стрела помрачила белый свет и потонула в снегах. Третья же – сорвалась и, завертевшись, будто пьяная женка, упала в ров.

– Ты что, белены объелся? – упрекнул Карп и тут же принялся поучать. – Ты не дергай тетиву, не замай!

Пургас, затаив дыхание, целился – рука, которой он натягивал тетиву, стала уставать, и заслезились глаза. Татары, как назло, не стояли на месте, но носились на конях взад и вперед, и Пургас терялся от множества подвижных целей. Он все ждал мгновения, когда кто-нибудь из врагов замедлит ход коня, выделится из одноликой сросшейся с лошадьми массы.

Он заметил того самого статного татарина, чье удальство и ловкость удивили ранее его и товарищей. Татарин более не бранился на москвичей, но ближе других подъезжал ко рву. Взгляд Пургаса уловил ранее не замеченные подробности одеяния статного татарина: лисьи хвосты, притороченные по бокам плоского шлема, длинный, ниже колен, стеганый халат, на котором на груди и спине тускло мерцали железные круги. Вот татарин замедлил ход коня, он даже приостановился, чтобы прицелиться… Пургас оттянул тетиву… Он не сразу почувствовал тот миг, когда онемевшие пальцы отпустили тугую режущую нить; услышал знакомый нарастающий посвист стрелы и понял, что так свистела не его стрела, а татарская. Она глухо и сердито воткнулась в стену против его живота, и привлеченный ею Пургас потерял из вида статного татарина.

– Упал, окаянный! Упал! – возбужденно закричал Карп.

Пургас недоуменно посмотрел на Карпа. Карп бил себя по бедрам и срамно ругал татар. Дружное оживление прокатилось по пряслу – многие крестьяне улыбались и показывали рукой на реку. Помолодевший чернец, одобрительно похлопав по спине Пургаса широкой и тяжелой ладонью, пробасил:

– Знай наших!

– Погодите, еще не то будет! – грозился Павша и показывал татарам кулак.

Пургас посмотрел туда, где еще мгновение назад восседал на коне статный татарин, и поразился, потому что на том месте собрались более двух десятков всадников. Одни татары часто и спешно метали стрелы в осажденных, другие образовали вокруг статного круг и, не спешиваясь, что-то делали. В середине круга Пургас опознал статного. Шлем слетел с понурой головы татарина, обнажив гладко зачесанные назад и вплетенные в две куцые косички рыжеватые волосы.

Пургас понял, что татарин уязвлен и окружившие всадники не дают ему упасть с коня. Он успокоился и испытал знакомый нетерпеливый зуд. Он уже без понуканий принялся расстреливать врагов; за полетами своих стрел не следил, пораженных татар не подсчитывал. Его не пугали злые татарские гостинцы, он не замечал, как попятились и согнулись крестьяне, спасаясь от роя стрел. Лишь услышав властный окрик: «Прочь со стены! Все прочь со стены!», он опомнился. Голос был донельзя знакомый. Пургас решил более не стрелять, но в колчане осталась еще одна стрела.

«Негоже стрелу оставлять», – подумал он и нагнулся, чтобы взять стрелу из колчана, но здесь кто-то сильно толкнул его на мост. Падая, Пургас успел заметить нависшего над ним Василька.