Злая Москва. От Юрия Долгорукого до Батыева нашествия - Виктор Зименков

Оставшись один, Василько беспокойно зашагал по клети. Он был уверен, что отныне судьба его предрешена и вскоре навсегда сгинет созданный его воображением и тяжкими трудами мир. Он не столько страшился жуткого, не укладывающегося в сознании перехода в небытие, сколько горевал по матушке-земле, ясному солнцу, чистому небу, заманчивому лесу и добрым пригожим людям.

Если бы посол спросил, почему он именно так думает о будущем Янки, Василько прямодушно бы ответил, что его слова не есть отголосок божественного промысла, а есть вывод из длительных наблюдений и раздумий. Но ему было стыдно за то, как растерянно, неосознанно заискивающе он поведал послу о Янке. Посетившая душевная слабость еще раз напомнила, что, несмотря на свое подвижничество, он находится во власти страстей и чувств, таких нелепых и дурных перед бездной вечности.

Еще одна забота тревожила душу. Надобно было передать племяннику и сподвижникам свою последнюю волю. Василько сел на лавку и, облокотившись о стол и подперев голову руками, задумался. Живших с ним трех старцев он, не колеблясь, еще до прихода татар отправил в ближний монастырь, с игуменом которого много спорил, но поддерживал связь. Позавчера его посетил племянник Оницифор, живший с семьей на московском посаде и нередко навещавший. Но и сродственника Василько отослал в Москву вчера поутру.

Василько не хотел, чтобы его предавали земле. Он уже мысленно представлял, как, прослышав об отьезде ордынцев, старцы воротятся в пустошь, увидят его безжизненное тело среди дымящихся остатков строений и с плачем примутся обмывать от крови, копоти и грязи то, чего он более всего ненавидел: свое омерзительное, старческое, полное пороков и мерзких страстей обличье; затем тело обернут в чистый саван, уложат в колоду и с пением, под вопли набежавших из окольных сел женок опустят в землю. Он же задумал отдать на растерзание диким зверям и птицам свою ненавистную плоть.

«Пусть меня отнесут в чащобу да бросят, ничем не покрывая и не забрасывая. Пусть навсегда позабудут того, кто был так горделив, жесток, ленив и малодушен».

Василько вспомнил, когда его посетило такое странное желание. Однажды ему привезли немощную девочку. Чадо билось в горячке, и ее зрачки уже стали закатываться. После многих бессонных ночей удалось излечить ее.

Отдыхая от кропотливых трудов, Василько стал припоминать, сколько добра сотворил людям, и понадеялся, что, верно, там, на небеси, о его подвигах наслышаны и подумывают об искуплении его грехов. Он возрадовался, сотворил самодовольную улыбку и успокоился. Но в первую же ночь ему приснился сон.

Сон был какой-то рваный, тревожный, оставшийся в памяти скомканными, размытыми отрывками. Он лишь помнил дымившиеся развалины, ходивших подле них и что-то делавших людей. Он тоже ходил и кого-то искал, а под ногами хрустели человеческие кости… Проснувшись, Василько задумался, что же мог значить этот сон, и не нашел ответа.

За многими обыденными работами тягостные ощущения от сна притупились, и он почти забыл о нем. Но в следующую ночь ему опять приснилось мрачное. Он будто катил с Пургасом и Федором сани с мертвецом. Сани были тяжелы – они втроем выбились из сил…

Василько встревожился. Решил, что сны – недоброе знамение и нужно крепко сгадать, для чего они ниспосланы. Он думал о том не один день, не одну ночь и додумался отдать свое грешное тело на растерзание зверям, дабы спасти душу.

Васильку сейчас нужно было довести свое желание до людей. Отдавши ордынцам избу, он ничего не взял с собой, кроме Евангелия, – самой дорогой и необходимой вещи. Будь при нем береста и писало, он бы тогда нацарапал писалом на бересте буквицы и положил ее в потаенное место, о котором ведали только его старцы и Оницифор. Но не было ни писала, ни бересты, и он не мог приложить ума, как пройти за ними в избу.