По повестке и по призыву. Некадровые солдаты Великой Отечественной - Юрий Мухин

Итак, я в поезде. Вагон битком набит, и все раненые. Я решила заехать в Алма-Ату к сестре. А потом уж двигаться дальше на Алтай, до станции Рубцовск, а оттуда в Волчиху. Но южной дорогой по моим проездным ехать нельзя было, но я рискнула, и благодаря защите попутчиков, раненых солдат, я доехала. Они, когда приходили ревизоры, просили их меня не тревожить, дескать, это — контуженный и его мы только что успокоили, и он уснул. Выглядела я как парень, и все обошлось. Доехала так я в Алма-Ату, до своей сестрички.

Она меня обстирала, помыла, только вот в брюках билет мой проездной постирала, но мы его высушили, выгладили, привели в норму. Она уговаривала остаться меня жить с ней, но мне не понравилась жизнь в этом уже неузнаваемом городе. Спекуляция, блатные эвакуированные и т. д. Нет, подумала я, поеду к себе в деревню, там люди совсем другие.

Провожала меня сестра. Я в каком-то магазинчике привокзальном получила по аттестату продукты на дорогу: хлеба, тушенки, 3 кг колбасы, масло, сахар. Из этих продуктов половину отдала сестре. Сестра ушла, а я осталась ждать поезд на Новосибирск, который шел через Рубцовск. Прилегла на лавку и уснула. Объявили посадку. Взяла вещмешок, сунула руку в карман, а портсигар, который мне подарил комдив, исчез. Выпал, наверное, а кто-то подобрал. Лучше бы взяли продукты, подумала я. Память-то какая пропала.

Доехала до Рубцовска и пришла к своей подружке Зое Лопиной, отца которой посадили. На второй день сходила к хирургу, так как в Волчихе в то время хирурга не было. Там мне очистили раны, повытаскивали нитки-лигатуры. День я полежала. На второй день Зоя сходила на почту, договорилась с почтальоном, женщина возила на санях почту. Другого транспорта не было. Зима, я же в бушлате и сапогах. Тетя Катя Лопина дала мне старенькие валенки, какую-то тряпку прикрыться. Но что эта тряпка в дороге, и моя почтальонша укрыла меня тулупом. 20 километров полем-степью да 70 км лесом проехали на лошадке. Вижу мою родную деревню Волчиху и не верю своим глазам, думала же, что никогда ее больше не увижу.

Вечерело, подхожу к дому. Милые наборные ворота со щеколдой, родное крыльцо, захожу в хату, стою у порога, стоит мама, глядит на меня, завернув руки в фартук, и не может вымолвить слова. Сняла я шапку, сбросила бушлат, она кинулась ко мне, обнялись, поплакали. Она меня усадила за стол, налила щей, поставила самовар. Сижу за столом, кушаю, заходит отец и ко мне:

— Здорово, служивенький!

Я к нему бросилась, целую его в обледеневшую бороду, он и заплакал.

Потом племянник Вася, сын моей сестры Кати, привез из садика на санках троих детей моего брата Алеши, погибшего под Москвой. Дети сразу давай показывать все, чему ихучили в садике. Милые детки, они веселят меня, а меня душат слезы, нет моего братика, остались только вот его частицы, три человечка, продолжение его.

И пока живу, отдыхаю. Каждое утро, просыпаясь, вижу, что около меня сидит мама. Ей все не верится, что я вернулась. Опять целуемся.

Прошло несколько дней, пошла в собес, оформила пенсию, 15 рублей. Зашла в райком партии, встала на учет. Собрались все знакомые, здесь же секретарь райкома комсомола, все та же Матрена Емельяновна Завгородняя, с ней Изотова Прасковья Алексеевна, заведующая отделом пропаганды и агитации райкома ВКП(б). Она партизанила еще с мамой, а в 1927 году она была делегатом 1 — го Всесоюзного съезда работниц и крестьянок, она подарила мне фотокарточку, где она снята с Н.К. Крупской и А.В.Луначарским.

Потом собрался райком комсомола, и меня решили избрать вторым секретарем райкома комсомола.

Одежды, кроме военной формы, у меня не было. Сшили юбку из шерстяного платка, и к ней моя гимнастерка, такая вот привилегия партийная. Но молодежь и взрослые встречали меня как героя войны. Моя сестра Катя все, что я высылала о себе с фронта: вырезки из газет, фото, боевые листки и т. п., уносила в райком. Поэтому когда я заболела, то приезжали проведать меня с гостинцами совсем незнакомые люди из дальних деревень. Когда я приезжала в какую-либо деревню и призывала вступать в комсомол, вступали все, кто слушал. А слушать мои рассказы о фронте и геройстве моих товарищей любили все, собирались в клубе и стар и млад, В тылу, в нашей деревне люди трудились так же героически, как и фронтовики, только что не было стрельбы.

Раньше я не была знакома с секретарем райкома ВКП(б) Кетько Никитой Федоровичем, до этого он был директором Заготзерна. Когда я стала секретарем райкома комсомола, наши кабинеты оказались рядом. Однажды нас вызвали вместе в Барнаул, на какое-то совещание, мы ехали сначала на лошади, а затем поездом вместе, туда и обратно. Он рассказал мне, что у него на фронте три сына, а дочь заканчивает школу. Так я узнала о нем, о его жизни, а он обо мне знал все, как положено партийному секретарю раньше. По дороге он угощал меня самосадом. И потом частенько приглашал к себе в кабинет покурить и поговорить о делах в райкоме и о положении на фронтах.

У него в кабинете висела большая карта с флажками, обозначавшими линию фронта. Фронт двигался на запад, сбылось то, о чем мы мечтали, неудовольствием, слушая сводку Информбюро, переставляли флажки. Сердце замирало от обиды, что меня там нет. И все чаще и чаще одолевало меня желание вернуться на фронт и участвовать в штурме Берлина.