По повестке и по призыву. Некадровые солдаты Великой Отечественной - Юрий Мухин

не было, но заминировано. Я же все местечки знала и ходила туда потому, что там были кусты с черной смородиной. Я наедалась и приносила с собой — витаминов-то не хватало. Я предложила пойти по этому месту и наступать там, где я наступаю, иначе обоим будет худо. Он не струсил, пошли, подошли к смородине, она крупная, черная, он вынул из кармана кусочки сахара, но я отказалась, я привыкла есть без сахара. И вот он легким движением руки обнял мою талию. Я отвела его руку и сказала, что еще одно такое движение, и я вас оставляю, уйду и выбирайтесь как хотите. Он попросил прощения. Я простила.

Я ходила на передний край, на нейтральную полосу в маскхалате, а мой новый «напарник» в форме офицера, без халата. Рисковать его жизнью я не могла и приняла решение пройти по траншее. Немного пришлось немецким снайперам погоняться. И когда солнышко обнаружило оптику немецкого снайпера, я выстрелила, игра прекратилась. Нам повезло, что солнышко нам подыграло. Итак, вечереет, мы вернулись в расположение, пришли, распрощались, он взял мой домашний адрес, сказал, что после войны, если будем живы, будет писать обо мне. Когда я прибыла на Родину после ранения, он писал мне письма. И в одном письме написал небольшой стих.

Вы не хотели поцелуя,

За ту смородину, ну что ж,

За ту смородину пишу я

Стихи, цена которым грош.

Бывает так, бывает всяко,

Белеет камушек, а с ним

Сверкает жемчуг, и, однако,

Поднимешь камушек один…

Дальше не помню, и письма многие не сохранились.

Ноздрин уехал, а жизнь наша продолжалась своим чередом. Стоим на опушке большого леса. Охоту пока прекратили. Явно готовились к большому наступлению. Подтянули артиллерию всяких калибров, замаскировали, стоиттишинавлесу, погода солнечная. Я пошла с котелком на кухню. Повар был Коля-грузин, все мы его так звали. Полный, рыжий, добрый и смешной. Мне всегда много галушек и мяса накладывал в котелок. Вот я пришла к нему за обедом, а он мне вручил хромовые сапожки, сказал, что ребята-разведчики взяли где-то заготовку и попросили сшить для меня сапожки. На гражданке он был сапожником и сшил мне сапоги. Я надела, такая счастливая: что солнышко, птички поют и меня наши мальчики любят, так все прекрасно, и пошла по тропинки восвояси. Иду, и вот сидит на краю тропинки солдат и перематывает обмотки. Глянул на меня, вскочил и сказал:

— Пуляка! Ты откуда?

Это был Саша Суколин, учились вместе в школе, и он прозвал меня «пулякой», когда играли в волейбол, и я, не помню причины, пригрозила «как пульну». Встреча была радостной. Мы оба как будто в Волчихе, дома, побывали. Это было 6 августа 1943 года. А седьмого, утром, мы пошли в наступление. Снайперы и разведчики были в землянке командования, ждали особых заданий. Началась артподготовка, над нами снаряды пролетали, и такой гул шел от них, что нам пришлось широко открыть рты, ощущение такое, что вот-вот лопнут перепонки. И тишина. Грянул Интернационал. У меня, да и, наверно, не только у меня, мурашки по телу. Мы все вышли по команде по рупору: «Вперед!» И мы пошли почти без сопротивления километра два-три. Задача была прорвать сильно укрепленную полосу обороны противника в районе Секарева, с выходом на реку Осьма, а затем овладеть городом Дорогобуж. 8 августа мы вклинились в оборону противника, а вот вроде и небольшая горка, но оттуда пулемет не давал поднять головы нашей пехоте. Меня позвали к телефону, приползла, слышу голос командира полка Коростелева:

— Доченька, бери своего напарника и надо пулеметную точку подавить.

И мы с Гришей отправились то по-пластунски, то перебежками, пробираемся вперед. Обстреливают. Мы взяли вправо, решили по одному. Гриша решил пробежать перебежкой, десяток шагов сделал — и «бах!», снаряд мелкокалиберный прямо в Гришу, вижу, разлетелись осколки винтовки. Я в шоке. Во-первых, жалко Гришу, а потом, мне одной трудно выполнить приказание. Но делать нечего, надо выполнять приказание и идти вперед. Проползла немного, и вот, видно, на мое счастье, пробежками догнали меня офицер и три солдата. Офицеру я объяснила ситуацию, он приказал держаться их. Солдаты пробежали и залегли, ждали нас, офицер перебежал, залег и махнул мне рукой. Я только приподнялась и сразу почувствовала, что через меня что-то прошло и сзади, с левого боку, полилась кровь в сапог. И я повалилась. Моя оптика меня подвела. Пока я ползала, чехольчик сполз с оптики, оптика сверкнула, день был солнечный, и немецкий снайпер целился в оптику, промахнулся сантиметров на пять. Пуля, пробив кишечник, пробила тазовую кость и разорвалась. Офицер по-пластунски ко мне приполз. Раскинул свою плащ-накидку, положил рядом со мной винтовку, я взялась руками за накидку, и он меня потащил. Дотащил меня до связиста и приказал, чтобы немедленно вызвали санитаров с носилками.

Прибежали две мои подруги, Валя Быкова и Маша Саблина. Эти добрые девочки, которые ухаживали за мной, когда стояли в обороне. Обстирывали меня. Маша была характером добрая, хохотушечка с черными веснушками на носу. Валя, наоборот, прямая противоположность ей. Но обе дружили между собой и со мной. Прибежали, ревут, положили меня на носилки и понесли, и тут нас встретила лошадь, запряженная в телегу, меня переложили в телегу и повезли. Участок дороги был устлан бревнами, место болотистое. Довезли до медсанбата. На столе мне обработали рану на бедре, где вышла пуля, а где вошла, там была только точка с горошину. Сделали укол противостолбнячный, врач говорит: «Снимите, девочки, с нее сапожки, все равно она жить не будет». Она думала, что я потеряла сознание и ничего не слышу, на нее стали ругаться, а я-то слышу и говорю:

— Снимите, девочки, сапожки, там ведь крови много, а жить-то я все равно буду.

Меня вынесли и положили в кузов полуторки, Валя положила на свои колени мою голову, подбежала к машине Галя Шевель, это подруга моей сестры Марии, они учились в Омске в мединституте вместе. Сказала, что получила от Марии письмо, и фотокарточку показывает, я гляжу, а фото расплывается, расплывается, и я потеряла сознание. По дороге, немного позже, я очнулась, увидела небо, макушки высоких деревьев, гляжу на небо, потом макушки сходятся, сходятся, и я опять потеряла сознание. Только чувствую, что Валины слезы капают мне налицо.

Очнулась я на операционном столе. Гляжу, весь живот намазан крепким раствором йода. Ну, думаю, стало быть, еще жива, спрашиваю:

— Кто мне будет делать операцию? Хирург моет руки в перчатках:

— Я, — говорит, подходя ко мне. А я ему:

— На совесть сделаешь, позову на свадьбу.

Одна из ассистенток, из нашего полка врач, сказала:

— Вот такая она и есть.

Мне дали подышать маску и велели считать, я досчитала до девяти и уснула. Больше я ничего не знала. Потом нас в палатке было 9 человек животников: восемь мужчин и я. После операции было вот что: бои были страшные, раненых было много, умерших уносили в отдельную палатку. И меня без пульса после операции понесли туда. Маша и Валя прибежали узнать, как я, живали? Им и сказали, что я умерла. А они принесли в кружке сметаны. Они вышли в лесок, сели на пенек и съели сметану, помянули меня. А потом написали моим родным: «Мы отомстим за Зою и т. д.». Похоронное отделение, когда стало выносить покойников для погребения, заметило, что я оказалась не окоченевшая, и сообщило врачам. Меня принесли обратно и стали отхаживать.