По повестке и по призыву. Некадровые солдаты Великой Отечественной - Юрий Мухин

Летом 44-го началась операция «Багратион» — это освобождение Белоруссии, Прибалтики и Пруссии частично. В боях мы непосредственно не участвовали, но иногда приходилось, главная же работа у нас была спасать, восстанавливать боевую технику. Вот один эпизод. Когда мы крепко потрепали немцев в Белоруссии, то целые роты и полки фрицев крутились по лесам и иногда создавали нам много неприятностей. В одной маленькой деревушке у нашего «СУ-85» полетела коробка передач, и наша летучка занялась ее заменой. Уже вот-вот «СУ» будет готова, как из леса вышел батальон фрицев и пошел на деревушку. На наше счастье, подошла «Матильда» (плохой американский танк), а с другой стороны в лесу остановилась пехотная часть наших войск, и мы схлестнулись с немцами на небольшом поле между деревней и лесом. Я с карабином шел за «Матильдой» со своими ремонтниками, пехота цепью пошла во фланг немцев, и от батальона немцев мало что осталось. Запомнилось: нами раненный немецкий офицер сидя отстреливался из пистолета до последнего патрона. Когда мы подошли к нему, у него уже не было ни одного патрона в «парабеллуме» и он пялил на нас глаза со зверским выражением на лице, да все впустую. На одной ноге у него был сапог, на второй ботинок. Это им не 41-й год!

Приходилось часто ползком добираться до подбитой или подорвавшейся на мине «СУ-85» и под обстрелом ее чинить, а потом и уводить к своим. Такая у нас была работа. Машины нашего полка были разбросаны по всей Прибалтике и Белоруссии, и мы часто неделями не бывали в полку, исправляя их. Запчасти добывали с обгорелых, крепко поврежденных танков и самоходок. Бывало, залезешь в сгоревший танк что-то отвинтить, а там зола, кости обугленные или обгоревший ботинок, а в нем стопа водителя.

Помню, уже в Литве наши силы иссякли, танки и самоходки были почти все выведены из строя, и мы частью на платформах, частью своим ходом отправились на формирование в лес за 40 км к северо-западу от Варшавы. Это было последнее военное формирование.

Есть в Белоруссии р. Березина и на ней город Борисов. Мосты на реке немцы взорвали, и войска переправлялись по понтону, а он узкий, хлипкий и, чтобы переехать по нему, требовалась сноровка водителя. Когда мы подъехали «студером» к мосту, нас встретил помпотех полка Яценко и приказал мне, как опытному водителю, перегнать «СУ-85» на правый берег, поскольку ее водитель, салага, сжег главный фракцион, что еще более усложняло переезд через реку. Я сел за рычаги, помпотех сел в свой «Виллис», и поехали. Мне, чтобы включить скорость, пришлось выжимать оба фракциона. По мосту едем на 1 — й скорости, переехали, «Виллис» добавил скорость, я за ним, он еще добавил — я не отстаю, и когда помпотех остановился и указал место стоянки «СУ-85» для ремонта, то не удержался и спросил: «А как ты без главного фракциона переключил скорость?» А очень просто — с помощью акселератора: то газ добавишь, то убавишь, и скорости легко переключаются. Помпотех уехал, и мы приступили к ремонту «СУ-85».

Прежде всего ознакомились с обстановкой, машину поставили поддеревом на улице, рядом большой двор, в глубине двора богатый дом под железной крышей, рядом с домом стоит зенитка (немцы «забыли») с окопчиками, снарядами к ней, слева двор ограничивает другой домик, поскромней, около него вырыто укрытие с перекрытием и пологим входом. В том домике жили мать и дочка годиков так 15–16, а в доме, что с пушкой, никого нет, а в зале стоял рояль. Все осмотрев, выяснив, попросили хозяйку состряпать нам ужин. Мы приступили к ремонту. В нашем «студе-ре» кроме инструментов и запчастей всегда имелись продовольственные трофеи, коими мы и снабдили хозяйку. Вскоре стемнело, хозяйка позвала ужинать, покушали, посидели возле самоходки, поговорили, посмеялись, хозяйка забрала дочь, и они ушли спать, Мы поняли: на большее ты не рассчитывай! Легли и мы спать- кто под самоходкой, кто на самоходке, как вдруг (я еще не успел уснуть) гул самолетов, что в общем-то не в диковинку. А кругом на небе горят «фонари» — осветительные авиабомбы — и видно, как днем. Потом начались взрывы: сначала где-то в районе вокзала, потом ближе к нам, ребята бросили самоходку и ушли в убежище. Я завозился — понял, что там места мало, и ушел к зенитке в окопчики. А взрывы все сильней, все ближе, сижу один. Самолетов не видно (они за «фонарями»), не так страшно, как жутко. Все же вылез из окопчика и подошел к убежищу, а там народу полно, залез опять в окопчик — спуск в это убежище — присел, как вдруг что-то мягкое, теплое, голое охватило мою шею и прижимает к земле. Ничего — терпел бы, да тут еще что-то тяжеленное свалилось на мою наездницу, и совсем носом пригвоздило ко дну окопчика. Еле вырвался, думаю: бомба не убьет, так дамы задавят! Включил задний ход, вылез и думаю, куда податься? И что-то мне не понравилась зенитка с ее окопчиком, пошел я к самоходке, благо под ней мы вырыли яму для ремонта. Тут завыли бомбы, взрывы все ближе и ближе, и последний взрыв рявкнул прямо рядом, а после взрыва в голове какие-то струны гудят. Как выяснилось утром — бомба попала в немецкую зенитку, отвалила угол дома, и поэтому загудели струны рояля.

С ремонтом у нас не получилось — диски главного фракциона сварились в единое целое, и по приказу помпотеха полка ее оставили для рембазовцев, а мы отправились следом за своими войсками в Литву, Латвию, потом был лес вблизи Варшавы, где наш полк пополнялся матчастью, людьми, а подбитые машины, которые можно было восстанавливать, ремонтировал полевой ремзавод. Это был конец декабря 1944 года. Зима, снег, наш «студер» попал в окоп, занесенный снегом, и изувечил задний мост. Это была Польша. В самом конце года перешли границу Пруссии. Накануне вечером был митинг, выступил комиссар и сказал: «Нам первым выпала честь пересечь границу Германии — фашистского логова. Вопросы есть?» Был один — а если мы там что-то не так сделаем? Ответ — прокуратура будет в отпуске. Три дня она «отпускалась», но потом ее отозвали — мы творили дела не хуже фашистов. Пару примеров: едем, навстречу наши солдаты ведут старика, он твердит: «Я поляк, поляк». Второй солдат: «Он фашист» — и очередь. По пути увидели картину: лежат убитые женщины, дети, лошади, побиты повозки, некоторым женщинам воткнуты в половые органы желто-черные с железным наконечником метки для обозначения зараженной зоны. И третье запомнилось: идут наш офицер, два солдата по бокам, а посередке девушка-немка. Ее охраняли от наших солдат, а она искала свою мать. Нам пришлось ночевать в ее имении — большой двухэтажный дом. А было так: еще до нашего наступления разведчики проникли в немецкий тыл и там напоролись на фашистов, с перестрелкой оторвались от преследующих немцев и забежали к этой немке, она их спрятала в подвал, а вход завалила старой мебелью. Спасло ее и наших разведчиков то, что шел снег и заметал следы. На вопрос: были ли здесь русские — ответила: были; куда пошли — вон туда! Она их кормила и поила три дня до подхода наших войск. Мама ее была где-то в другом месте, но ходить искать ей без охраны было нельзя. Прокуратура наша вскоре вернулась из отпуска, и появился приказ о расстреле наших мародеров.