SPQR. История Древнего Рима - Мэри Бирд

На самом деле так оно и было. Не считая нескольких скромных барельефов, все эти скульптуры были отломаны или отрублены от более ранних монументов, увековечивших память о Траяне, Адриане и Марке Аврелии. Лица императоров были слегка подправлены для достижения сходства с Константином, разрозненные части были заново смонтированы и размещены на новой арке. Это была дорогостоящая и разрушительная дань ностальгии. В глазах некоторых античных наблюдателей арка могла подчеркивать принадлежность нового императора к старой славной традиции. Но более всего вторичное использование «бывших в употреблении» персонажей указывает на историческую дистанцию, отделяющую первое тысячелетие Древнего Рима, которое стало предметом исследования в этой книге, от второго тысячелетия, которое может когда-нибудь стать сюжетом для другой книги и для другого автора.

* * *

Я провела довольно много времени из последних 50 лет моей жизни с римлянами «первого тысячелетия». Я выучила их языки, насколько это было возможно. Я прочитала значительную часть литературы, которую они нам оставили (нет никого, кто бы из этого прочитал все), и я изучила некоторые из сотен тысяч книг и статей, написанных в последующие столетия о них, от Макиавелли и Гиббона до Гора Видала и далее. Я пыталась разгадать смысл слов, которые они оставили на камне, и буквально раскапывала эти слова в дождь и непогоду в малопривлекательных местах, где происходили археологические раскопки. И долгое время я обдумывала, как лучше изложить историю Рима и объяснить, почему меня это волнует. Я также была среди тех 5 млн человек, которые ежегодно отстаивают огромные очереди, чтобы попасть в Колизей. Я позволяла моим детям сфотографироваться за плату с шарлатанами, которые изображали гладиаторов. Я покупала им пластиковые гладиаторские шлемы и уверяла их, закрывая глаза на жестокость нашего мира, что мы больше ничего такого жестокого не делаем. Для меня, равно как и для многих других, римляне – это не только часть истории и предмет для изучения, но и повод окунуться в мир фантазии и выдумки, страшный и увлекательный.

Я уже больше не считаю, как наивно думала раньше, что нам есть чему научиться непосредственно у римлян – или, допустим, у древних греков, или у представителей каких-то других древних цивилизаций. Нам нет необходимости читать про трудности, выпавшие на долю римских легионеров в Месопотамии или в сражениях с парфянами, для того чтобы разобраться, почему в наши дни военное вмешательство на Ближнем Востоке может оказаться неблагоразумным. Я даже не уверена, что те генералы, которые считают, что они используют тактику Юлия Цезаря, делают это в действительности, а не в своем воображении. И как бы ни были привлекательны некоторые подходы к институту гражданства в Древнем Риме (а я пыталась их разъяснить), было бы глупо считать их применимыми к нашей ситуации, спустя многие столетия. Кроме того, те самые «римляне» так же не были едины в своем мнении о том, как устроен мир или как он должен быть устроен, как и мы теперь. Нет простой римской модели, которую можно было бы скопировать. Ах, если бы все было так легко!..

Но я все больше и больше убеждаюсь, что нам много еще надо понять – как про себя, так и про наше прошлое, – находя общий язык с римлянами и их историей, поэзией и прозой, их полемикой и аргументацией. Наследство западной культуры очень разнообразно. К счастью, мы являемся наследниками не одного только античного прошлого. Тем не менее, начиная по крайней мере с Возрождения, многие из наших базовых представлений о власти, гражданстве, ответственности, политическом экстремизме, империи, роскоши и красоте сформировались и прошли проверку в диалоге с римлянами и их письменным наследием.

Вряд ли мы будем брать пример с Цицерона, но его схватка с обанкротившимся аристократом или революционером, с которой я начала эту книгу, по-прежнему лежит в основе наших представлений о гражданских правах и в ситуациях политического несогласия обогащает наш язык емкими фразами: «Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra?» И привычка «создавать пустыню» под видом принесенного «мира», которую Тацит порицал от имени древних британцев, по-прежнему вменяется в вину империалистам. А отвратительные пороки, характерные для многих знаменитых римских императоров, вынуждают нас задавать вопрос, где кончаются автократические перегибы и начинается царство террора.

Мы оказываем римлянам медвежью услугу, если превозносим и героизируем их, равно как и если демонизируем их. Но мы обедняем себя, если отказываемся принимать их всерьез – и если обрываем наш давний с ними диалог. Эта книга, как я надеюсь, станет не просто очередной историей Древнего Рима, но частью диалога с римским сенатом и народом: SPQR.