SPQR. История Древнего Рима - Мэри Бирд

В 216 г. до н. э. в Риме был совершен ритуал, по словам Ливия, «совершенно чуждый римским священнодействиям».^[20] В центре города были заживо погребены две пары чужестранцев: галл и грек с соплеменницами. Никогда ни прежде, ни потом в Риме не приносили в жертву человека с такой откровенностью, и смущение Ливия при описании события очевидно. Однако это был не единственный такой случай: подобный ритуал был совершен в 228 г. до н. э. в ожидании вторжения галлов с севера, и еще раз в 113 г. до н. э., под угрозой такого же нападения. К таким неблаговидным действиям в 216 г. до н. э. подтолкнула победа Ганнибала, одержанная им в том году в Каннах, более чем в 300 км к юго-востоку от Рима: победа, которая в течение одного дня унесла многие и многие жизни римлян (людские потери оцениваются от 40 000 до 70 000 человек, то есть примерно 100 смертей в минуту). Много осталось неясным в этом жестоком ритуале. Почему выбор пал именно на эти национальности? Какая связь между этими жертвами и захоронением заживо весталок, нарушивших обет целомудрия (что произошло тогда же, в 216 и 113 гг. до н. э.)? Нет сомнений: Рим был охвачен страхом и паникой после ошеломляющей победы Ганнибала.

Битва при Каннах и в целом история Второй Пунической войны навеки околдовала генералов, ученых и историков всех мастей. Можно сказать, нет другой такой войны, которая бы столько раз проигрывалась на страницах разных исследований и в классных комнатах на лекциях и семинарах или была бы столь тщательно изучена военными специалистами Нового времени, от Наполеона до фельдмаршала Монтгомери и Нормана Шварцкопфа. Причины войны остаются туманными, несмотря на все домыслы и гадания. Ретроспективно римлянам казалось, что это было очередное столкновение супердержав и повод для написания эпических поэм. Вергилий в «Энеиде» дает мифическую предысторию вопроса, описывая, как карфагенская царица Дидона, покинутая Энеем (ему велено спешить в Италию, к будущему Риму), бросается в погребальный костер и, погибая, проклинает любовника и весь его народ. В действительности понять настоящие цели римлян или карфагенян очень трудно. Карфаген, занимая выгодное положение на североафриканском побережье с замечательными гаванями и как город представляя собой более внушительное зрелище, чем современный ему Рим, имел серьезные торговые интересы в западном Средиземноморье и с недоверием взирал на растущую мощь своего италийского соперника. Античные и современные авторы в той или иной степени отмечали, что Рим провоцировал Ганнибала в Испании, а Ганнибал имел зуб против Рима со времен проигранной Первой Пунической войны. По последним данным, существует не меньше 30 версий подноготной того конфликта.

Многим аналитикам выбор военных стратегий Рима и Карфагена показался поучительным и интригующим. Интерес к фигуре Ганнибала проявлялся отнюдь не только в вычислении точного маршрута, которым он вел слонов через Альпы, или проверке, сработает ли его фокус с размельчением скалы при помощи уксуса (скорее всего, нет). Всех мучил другой вопрос: как же так могло случиться, что Ганнибал, одержавший столь ошеломляющую победу в Каннах, не пошел на Рим и не взял его на волне успеха, а вместо того дал возможность римлянам восстановиться? Ливий приводит слова одного из его военачальников, Магарбала: «Побеждать, Ганнибал, ты умеешь, а воспользоваться победой не умеешь».^[21] Фельдмаршал Монтгомери, равно как и многие другие генералы позднейших времен, не мог не согласиться с Магарбалом. Ганнибал был блистательным воином, лихим искателем приключений, у которого колоссальный выигрыш был в руках, но он по какой-то не поддающейся объяснению причине упустил его (может быть, из-за потери самообладания или какого-то изъяна характера). Отсюда его романтический ореол трагического героя.

Ковали окончательную победу римлян противоборствующие стратегии и стили ведения войны, представленные, с одной стороны, Квинтом Фабием Максимом Веррукозом Кунктатором (последние три имени Maximus Verrucosus Cunctator означают «Величайший», «Бородавчатый», «Медлитель»), являвшим собой характерное римское сочетание хвастливости и практичности, и, с другой стороны, Сципионом Африканским. Фабий принял командование накануне битвы при Каннах, он впоследствии старался избегать сражений с Ганнибалом и вел выжидательную игру, комбинируя партизанскую тактику с тактикой «выжженной земли», изматывая противника, – отсюда его имя «Медлитель». Некоторые наблюдатели посчитали, что такая хитрая стратегия спасла ситуацию. Несмотря на близкие отношения со Сципионом Африканским, Энний прославлял Фабия, защитившего Рим от завоевания: «Он – один человек – промедленьями (cunctando) спас государство».^[22] Джордж Вашингтон, которого иногда называли «американским Фабием», решил использовать похожие маневры в начале Войны за независимость США, предпочитая изводить противника, нежели вступать с ним в открытый бой. В Великобритании левые социалисты организовали Фабианское общество, взявшее на вооружение имя и образ действия римского полководца. Их основная идея: «Если вы хотите, чтобы революция была успешной, вы должны выжидать, как Фабий». Однако находились люди, которые считали Фабия скорее «тормозом» и размазней, чем умным стратегом, сравнивая его с более прытким Сципионом Африканским, который в конце концов принял командование у Фабия и уговорил сенат переместить войну в Африку и прикончить Ганнибала на его родине. Описывая то памятное заседание сената, Ливий приводит во многом выдуманный спор между осторожным, умудренным опытом Фабием и энергичным Африканом, в то время восходящей звездой. Показательны их разногласия не только по поводу отношения к войне, но в понимании ключевого римского понятия virtus. Означала ли «мужественность» только быстроту и решительность? Подобает ли герою быть «медлительным»?