SPQR. История Древнего Рима - Мэри Бирд

Эти события – яркое свидетельство политической жизни римской автократии почти 30 лет после смерти Августа. Бездействие сената в деле восстановления Республики только доказывает, что старая система управления канула в Лету навсегда, оставив от себя не более чем ностальгическую фантазию у тех, кто не познал ее на личном опыте. Как намекает Иосиф Флавий, любой, кто мог громко призывать к республиканской форме правления, не сняв с пальца кольцо с портретом императора, не понимал, что эта форма означает. Смятение и насилие, последовавшие за убийством, не только показывают, как легко мирное утреннее представление в театре может превратиться в кровавую бойню, но также являют нам различие политических взглядов сенаторов, солдат и обычных людей. Среди богатых и привилегированных большинство праздновали смерть тирана, бедные же оплакивали своего героя. Иосиф Флавий особенно был разгневан глупостью женщин, детей и рабов, которые «никак не хотели свыкнуться с фактом» и с радостью верили ложным слухам, что Гая «залатали» и он гуляет вокруг Форума. Было совершенно ясно, что даже те, кто был рад его уходу, не могли определиться, что делать дальше, а многие и вовсе не желали, чтобы их император был убит.

69. Несколько странный вид этого бюста Клавдия, особенно прически, обусловлен тем, что первоначально это был бюст вовсе не Клавдия: голова Гая была переделана в голову его преемника. Это прекрасный символ исчезновения прежнего режима, одновременно намекающий на то, что разница между персоналиями не так существенна, как нам хочется думать

Эти расхождения во мнениях заставляют усомниться в некоторых привычных клише и задаться вопросами о науке истории в более широком контексте. Был ли Гай таким чудовищем, каким его постоянно изображают? Действительно ли простые люди, как предполагает Иосиф Флавий, купились на сумасбродные щедрые жесты императора, о котором рассказывается, что однажды он стоял на крыше одного из зданий Форума и в буквальном смысле кидался деньгами в прохожих? Может и так. Но есть несколько серьезных причин, чтобы усомниться в стандартных историях о злых выходках Гая, которые достались нам по наследству.

В некоторые из этих повествований просто невозможно поверить. Оставив в стороне перформанс в Неаполитанском заливе, спросим себя: действительно ли Калигула построил мост, соединяющий Палатинский и Капитолийский холмы, от которого до нас не дошло ни следа? Почти все наши источники написаны много лет спустя после смерти императора, и самые умопомрачительные из них выглядят наименее реалистично, если приглядеться к ним внимательнее. История с ракушками, вполне возможно, объясняется путаницей из-за двух значений латинского слова musculi, которое может означать как «ракушки», так и «военные палатки». Может быть, им было велено разбить временный лагерь, а не отправляться на поиски даров моря? Первое дошедшее до нас упоминание об инцесте относится лишь к концу I в., а самым ярким аргументом оказывается глубокое горе Гая из-за смерти сестры Друзиллы, что вряд ли можно назвать неоспоримым доказательством половой связи. Идея некоторых современных писателей, что его ужины были похожи на оргии, в которых сестры были «под» ним, а жена «сверху», основана исключительно на неправильном переводе слов Светония, который описывает обычную организацию мест за римским обеденным столом – «выше» и «ниже».

Было бы наивным воображать, будто Гай был невинным и добрым правителем, встретившимся с чудовищным непониманием или постоянным искажением своего образа. Но трудно не прийти к выводу, что, сколько бы зерен истины ни было в рассказываемых о нем историях, сами истории представляют собой безнадежное переплетение фактов, преувеличений, намеренных искажений и совершенных выдумок, созданных после его смерти и в основном на благо нового императора Клавдия, чья легитимность на троне частично зависела от идеи, что его предшественник был уничтожен поделом. Как прежде Августу было выгодно очернять Антония, так и режим Клавдия и те подданные нового императора, которые хотели дистанцироваться от старого, были заинтересованы в том, чтобы возводить напраслину на Гая, не считаясь с истиной. Другими словами, возможно, Гай был убит, поскольку был чудовищем, но не менее возможно и то, что его сделали чудовищем, потому что убили.

Но предположим, не считаясь со всеми подозрениями, что эти рассказы полностью правдивы, что обычные люди слишком доверяют тиранам и что Рим был под властью безумного садиста – помеси клинического психопата и Сталина. Все равно убийство Гая ничего не изменило в самом строе: пришлось окончательного уяснить, что императоры закрепились навсегда, и в долгосрочной перспективе этот акт не имел большого влияния на историю императорского Рима. Это (и только это) объединяет убийц 41 г. н. э. с убийцами 44 г. до н. э., которые избавились от одного автократа (Цезаря) и в конце концов оказались под другим (Августом). Несмотря на возбуждение, вызванное убийством Гая, на тревожное ожидание, неопределенность и заигрывание с республиканскими идеями, столь же короткое, сколь и нереалистичное, конечным результатом стал еще один император на троне, и он не настолько отличался на того, чье место он занял. Безусловно, посмертная репутация у Клавдия лучше, чем у Гая, особенно по части учености, но дело в том, что марать память предшественника, очевидно, не отвечало интересам его приемного сына Нерона. Но если копнуть немного глубже, на совести Клавдия тоже немало зловещих жестокостей и преступлений (согласно подсчету одного античного автора, за время его правления лишились жизни 35 из 600 сенаторов и 300 всадников), и в иерархии римской власти он занимал ровно то же самое место.

И это как раз иллюстрируется обычаем переделывать изображения старого императора на лик нового. Ваятелями, конечно же, частично двигали экономические соображения. Любой скульптор, который к январю 41 г. почти закончил голову Гая, не хотел бы, чтобы его время и деньги были потрачены на бесполезный портрет низложенного правителя; гораздо лучше превратить его в изображение нового человека на троне. Некоторые изменения, возможно, носили характер демонстративного уничтожения: римляне часто пытались вычеркнуть впавших в немилость из памяти, разрушая их дома, снося их статуи и стирая их имена с надписей в общественных местах (часто грубыми отметинами резца, служащими главным образом для привлечения внимания к именам, которые они хотели забыть). Но проступает еще одна мысль, похожая на мораль анекдота об Августе и воронах: у императоров было больше схожих черт, чем различий, и для превращения одного в другого достаточно самых поверхностных изменений. Убийства были лишь мелкими сбоями в грандиозной истории имперского правления.