Темные врата - Антон Грановский

Целовальник, невысокий, плотный толстяк с сивым от подлости и пьянства носом, принял Прошку неласково.

– Тебе чего, малец? – грубо осведомился он, протирая рушником оловянный стаканчик.

– Сбитня, – ответил Прошка.

Целовальник ухмыльнулся:

– Сладкого по вечерам не даю. Днем приходи.

– А мне твой сладкий и не нужон, – холодно отчеканил Прошка. – Хмельного подай!

Целовальник перестал тереть стаканчик и удивленно посмотрел на Прошку:

– Вот как. Хмельного тебе? А ты хоть знаешь, сколько он стоит?

Прошка, не отвечая, достал из кармана несколько медяшек и положил их на стойку.

– Это тебе за сбитень и закуску, – по-взрослому веско проговорил он. – Подай еще сладкой каши и печеных яблок. Понял ли?

– Понял, – проговорил целовальник, глядя на деньги. Потом улыбнулся, на этот раз приветливо и чуть ли не дружески, подмигнул Прошке и сказал: – Все понял, парень! Сей же час все сделаю!

Пока целовальник хлопотал возле своих полок, Прошка закинул локоть на стойку и оглядел зал.

– Мало нынче народу в кружалах, – сказал он, хмуря брови и подражая медлительной речи взрослых.

– И не говори, – отозвался сивоносый целовальник, наполняя кружку хмельным сбитнем. – Из-за нового советника княгини скоро все по миру пойдем.

Прошке уже приходилось слышать про нового советника. Он никогда не прислушивался к рассказам про княжий двор, однако знал, что советник этот – сущий зверь.

– Хоть бы уж кондрашка его скрутила, советника-то этого, – пожелал он, подражая словам, слышанным от какого-то купчика.

Сивоносый поставил перед ним кружку с хмельным сбитнем.

– Ты сам-то чем занимаешься? – лукаво поблескивая глазками, поинтересовался он. – Никогда не видал, чтоб юнцы, подобные тебе, так легко швырялись деньгами.

Прошка приосанился и важно проговорил:

– Есть у меня дело. Им и занимаюсь. А любопытных не люблю. Делу мешают.

– Твоя правда, – согласился, усмехаясь, целовальник. – От любопытных одни беды. Ты пей, пей. Сбитень нынче славный, крепкосваренный. Не то что вчерашний. А как напьешься, я тебе каши положу.

И Прошка стал пить. После второй кружки стал он совсем пьяным. Однако хмель почему-то не обрадовал. Наоборот – заставил тосковать.

От тоски Прошке захотелось в блажную избу. Оно бы, конечно, можно было и без избы обойтись. За пазухой мешочек полотняный с истым сокровищем. Но своя бурая пыль не обработана. А чтобы обработать – жаровня нужна особенная. Где возьмешь?

И Прошка решился. Допил брагу, хлопнул кружкой о столешницу и поднялся на ноги.

– Не шуми! – обронил целовальник, натирая стакан рушником. – Мал еще шуметь!

– Ныне не по годам – по ребрам считают! – дерзко сказал ему Прошка.

У Прошки вдруг зачесались кулаки. Захотелось драться. Но целовальник перестал тереть стакан, глянул на Прошку злым взглядом и глухо переспросил:

– По ребрам, говоришь? Может, посчитаешь?

Боевой дух выветрился из Прошки так же быстро, как пришел. Он отодвинул кружку, взял со стола свою шапку-мухоморку, нахлобучил ее на вихрастую голову, обмахнул лицо рукой, чтобы духи питейные не увязались, и потопал к двери.

* * *

Блажная изба стояла на отшибе, в доброй версте от ближайшего человечьего жилья. Весело тянулся сизый дымок из каменной трубы ее. Труба не прекращала дымить ни днем, ни ночью. Когда хошь – тогда и приходи, были б деньги.

За дубовым столом, прямо супротив входа, сидел огромный рыжий мужик в медном нагруднике – раздатчик. За спиной у него за широким столом играли в карточки еще пятеро молодцев. Каждый – косая сажень в плечах. На поясах – кинжалы, у стены – двуострые бердыши.

Окинули Прошку тяжелыми взглядами и снова на карточки уставились.