Изольда Великолепная - Карина Демина

– Вы кому-нибудь рассказывали об этом? – Кайя сцепил пальцы.

– Здесь? Нет.

– И не рассказывайте. У нас очень серьезно относятся к вопросу законности рождения.

Это было почти пощечиной.

Я – незаконнорожденная? Слово старое, аккурат родом из этих каменных стен. И глупое какое. Я ведь родилась, и значит, имею право жить. А что до моего отца, то разве отвечаю я за его поступки?

Кайя вздохнул и заговорил очень мягко:

– Изольда, я не стану относиться к вам хуже. Вы из другого мира. С другими правилами. Я это понимаю и буду защищать вас так, как умею. Но некоторые вещи мне не под силу.

Ну да, он не сможет остановить сплетни или запретить насмешки, потому что сам этот запрет будет смешон. И не оскорбить меня пытается, а оградить от собственной глупости, благо вчера я продемонстрировала изрядные ее запасы.

– Значит, ваша мать умела лечить животных?

– Да. Я хотела быть, как она.

Детство на конюшнях. И привычный аромат сена. Ласточкины гнезда под крышей и былинки, пляшущие в потоках света. Денники. Лошади. Есть друзья. Есть враги, но скорее придуманные. Конюшенная кошка, что гуляет сама по себе, но приводит котят и рожает в стойле с полуслепой кобылой по кличке Дрема. Она и вправду почти всегда дремлет. На ней я впервые выехала на манеж и, боясь упасть, цеплялась за гриву. А Дрема лениво трусила привычным, заученным за многие годы маршрутом. И мама смеялась. Она была счастлива там, потому что делала полезное дело.

– На тех конюшнях мама проработала долго. Но я росла, и нужно было поступать, учиться.

Кайя слушает, не перебивая. А я не понимаю, как рассказать о том, что поступление в приличный вуз стоит денег и что взять их было неоткуда. И поэтому мама согласилась поменять работу.

Те, другие, конюшни были современными. Без кошек, ласточек и старых животных.

Для меня тоже не нашлось места.

– Там держали скаковых лошадей. Очень дорогих. Породистых. От них ждали хороших результатов, а результаты были не всегда. И тогда маме предложили давать лошадям лекарство. Такое, которое бы сделало их сильнее и быстрее. Лекарство было новым. У лошадей всегда берут пробу на допинг, но это средство не обнаружили бы. Никакого риска, так ей сказали.

Кайя кивнул.

– Мама отказалась. Это незаконно. И неправильно. Лошади сгорали. Год или два, а потом все.

– Ее заставили?

– Нет. Наоборот, сказали, что все понимают и, наверное, она права. Только лекарство все равно давали. А когда все вскрылось, то сделали виноватой ее.

Был громкий скандал. Я не понимала, почему мама молчит. Почему не расскажет правду всем, ведь это же правда. А правда всегда побеждает. Особенно в сказках. В жизни решали деньги.

Состоялся суд, торопливый, стыдливый какой-то. И судья проявил снисхождение. Те, кто играл на скачках, желал поскорее забыть неприятный инцидент. Конюшня сменила хозяев.

Мама потеряла лицензию, репутацию и душу.

А я решила, что не хочу быть ветеринаром.

– Мама продержалась год. Ей было тяжело. Она сама считала себя виноватой, хотя никакой вины не было! – Я сорвалась на крик, как всегда, как раньше, когда искала справедливости в чужих кабинетах.

Когда же мама умерла, то смысла в поисках не стало.

Кому и что доказывать?

Наверное, мне повезло, что я была слишком незначительна, чтобы на меня обращали внимание. А могли бы избить, изуродовать или просто раздавить. Как там говорил Урфин? Мир от меня избавлялся.

– Поступить я не поступила. Сначала нашла работу на рынке… меня бы взяли на конюшни по старой памяти, только я не хотела иметь ничего общего с лошадьми. Хотя лошади тут ни при чем.

Кайя пришлось обойти стол. И чем ближе он подходил, тем сильнее становилось желание убежать. Спрятаться и поплакать. Но я не плакала тогда и сейчас не стану.

Разговор этот затеян не слез ради.

– Потом был магазин. И одна контора, где торговали лесом. Другая контора. Третья. Я нигде особо не задерживалась. Из последнего – курсы… счетоводов. Так что, ваша светлость, вы себе совсем не ту жену выбрали.

Его руки легли мне на плечи, и тяжесть их, тепло, которое ощущалось сквозь плотную ткань платья, успокоили. Разве может случиться что-то плохое, когда он рядом?

– Об этом позвольте судить мне.

Кайя просто стоял, и меня отпускало. Давняя боль как гной из старой раны. Теперь, если повезет, рана зарубцуется. Шрам – это просто отметка, он уже не причиняет боли.

– Ваша мать – отважная женщина. И мне кажется, что вы похожи на нее.

– Не в том, что касается отваги.

Кайя хмыкнул.

Он просто не знает… и не узнает. Моя вторая тайна останется в прошлом мире.

– А… вы… – Я судорожно искала что-то, что продолжило бы разговор. Молчание затягивалось и с каждой минутой становилось все более двусмысленным. – Вы… действительно на тигров охотились?

Подозреваю, что и эта история имеет двойное дно. Тихий вздох Кайя был лучшим подтверждением.

– Откровенность за откровенность!

Я уцепилась за эту историю. Соломинка для тонущей меня. И Кайя согласился, что так будет честно.

– Мне было восемь. Урфину – семь. Он много читал. Он всегда любил книги, а дядя охотно их подсовывал.

Я не представляю Кайя ребенком. Или нет? Рыжий. Яркий, как Антошка из мультика. Лопоухий. И сосредоточенный. Забавный, наверное.

Жаль, что не получится увидеть фотографии.

– В очередной книге Урфин прочел про Самаллу. Остров, где всегда лето. Там деревья вырастают до самого неба. Выше замковых башен. И дома строят прямо между ветвей. Храм тамошний вырублен в стволе огромного каменного дуба. Разве могли мы устоять?

– Вы сбежали?

Смешок. И большие пальцы движутся по шее, к затылку и назад. Медленно, осторожно, словно Кайя еще не уверен, что я не буду против.

Я не буду.

– Попытались. Нам удалось добраться до порта, счастье, что не дальше. Отец был очень зол. Мы долго не могли сидеть, а когда наконец смогли, то отец сказал, что если мы доберемся до границ протектората, то он устроит нам поездку в Самаллу.

– И вы?

– Мы довольно быстро спланировали поход. Нам он не казался сложным. Запаслись сухарями. И еще нож взяли. И топор тоже. Урфин – бумагу для заметок. Про карту вот забыли.

Он мурлычет, как его чертов рыжий Кот.

– На третий день у нас увели лошадей вместе со всем, что было в сумках. На четвертый – пошел дождь, и мы вымокли. Дело было к осени, и по ночам здорово холодало. А наши шалаши из еловых лап что-то не грели совсем. Спустя неделю мы захотели повернуть домой, но тут оказалось, что это невозможно.