Изольда Великолепная - Карина Демина

Не понравилось?

Ну да… у него таких игрушек полные подвалы.

– Иза, ты… серьезно?

Каким-то странным тоном вопрос задан. Начинаю подозревать нехорошее. Но киваю: серьезно. Серьезней некуда.

– Ты не понимаешь, что это такое?

Медальон. С камушками. Надеюсь, я не подала случайно на развод? По какой-нибудь особо вывернутой местной традиции?

– Это оберег. Защита.

Не развод. Уже дышать легче.

Медальон покачивается, поворачиваясь то одной, то другой стороной. Ласточка летит за паладином, или, наоборот, он плывет за острокрылой птицей.

– Женщина, которая дарит, отдает часть себя. Души, сердца. Жизни. Этого хватает, чтобы защитить.

– От чего?

– От всего. Все упирается в веру. Я знал одного человека, который пять дней пролежал под завалом, но выжил, потому что кто-то где-то верил, что он выживет.

Что ж, тогда подарок у меня более чем подходящий. И Кайя опять меня понимает:

– Но тебе придется его надеть.

Со всем моим удовольствием. Он наклоняется и сидит смирно-смирно, пока я вожусь с цепочкой и замком. Не удержавшись, целую в макушку.

И оказываюсь в кольце рук.

– Опять дразнишь? – Кайя касается губами уха. – Ты меня долго дразнила.

– Я? Разве посмела бы?

– Посмела…

И пальцы скользят по шее.

Горячие какие.

Кожа раскаленная, но не обжигает. И слышу огонь, там, внутри него. Я пытаюсь добраться, сражаясь в неравном бою с сотней пуговиц – убила бы того, кто придумал этот фасон. И путаюсь, путаюсь. Ткань жесткая. Ткань мягкая. И вовсе уже не ткань.

От него больше не пахнет цветами.

Пеплом. И сырым деревом, которое только касается пламени. Янтарной сосновой смолой. Я пробую ее на вкус и удивляюсь, потому что вкус другой.

Грохочет сердце.

Губы у него сухие, жесткие. И наглые безмерно.

– Яркая, – шепчет отстраняясь.

Смотрит. Рассматривает. И я не смею отвести взгляд, хотя вот-вот вспыхну. Внутри клокочет лава. Идет потоком за его руками, которые издеваются, то прикасаясь, то исчезая, то вычерчивая безумные узоры на шее, груди, животе…

– Так хорошо? – Палец скользит по спине, надавливая на позвонки. – Или так?

Новый маршрут по внутренней части бедра.

Дождаться ответа, надо думать, терпения не хватает. Кайя встает, и наша светлость вместе с ним. Что-то трещит… рвется… ткань? Определенно. Бедная Ингрид будет в шоке.

Я же дотягиваюсь до шеи Кайя.

Жарко. Так жарко, что я не вынесу этого жара. Сгорю. Вот прямо здесь и сейчас. Или потом, но обязательно: слишком много огня вокруг. Рыжий-рыжий. Желтый тоже.

Ослепительный.

Сама я тоже огонь. Частично. И человек. И вообще это не совсем чтобы я, но это уже не важно. Кажется, падаю… падаем? Невысоко. И мягко, если сверху. Кайя мурлычет, я отвечаю.

Теперь если и сгорим, то вместе.

– Не больно? – Он спрашивает губами по шее, но я все равно слышу.

Осторожный. Нежный. Пламя тоже умеет быть нежным, когда разливает по камням солнечные лужи. И я, прижимаясь плотнее – кожа к коже, срастись бы, сродниться, – отвечаю укусом.

Кайя ворчит что-то неразборчивое, но ласковое. Я пытаюсь на нем удержаться, хотя он сам меня держит. И слышу его, как слышу и себя. Мы оба – чье-то эхо, сошедшееся в резонансе.

И видим рождение солнца.

Так естественно и правильно сейчас, что солнце рождается из огня.

Но света его хватает лишь для нас.

Позже я лежу на Кайя – он большой и удобный – и, положив голову на скрещенные руки, разглядываю мужа. Говорить не хочется, как будто слова способны что-то разрушить, но я даже не знаю, что именно. Все равно молчу. На всякий случай.

Его левая рука перекинута через меня. Тяжелая, но тяжесть приятна. Правую под голову сунул. Так удобнее на меня смотреть.

– Ты не будешь плакать? – осторожно интересуется Кайя.

От счастья, что ли? Нет, мне, конечно, очень даже хорошо, но не настолько.

– Я слышал, что женщины иногда… потом плачут.

Мотаю головой: не дождется. И дотягиваясь, целую-таки в подбородок.

– Иза, не дразни. Ночь ведь длинная.

А я о чем?

И да, это была замечательно длинная ночь.