Страшные немецкие сказки - Александр Волков

О сказках можно рассуждать бесконечно. Их сюжеты только на первый взгляд кажутся шаблонными, но посмотрите, сколько времени у нас ушло на изучение от силы двух-трех десятков сказочных типов. Надеюсь, мне удалось охватить все мало-мальски известные российскому читателю страшные немецкие сказки. Конечно, сказки эти страшны только в моем понимании, а кого-то другого они, возможно, не напугали.

В сборнике братьев Гримм есть несколько жутковатых эпизодов, обязанных своим возникновением исключительно фантазии авторов. Например, в сказке "Железный Ганс" описан заколдованный лес, молчаливый и одинокий, в который не осмеливаются вступить ни человек, ни зверь. Туда идет королевский егерь с собакой. Собака подбегает к глубокой луже, из которой высовывается голая рука и утаскивает животное под воду. Люди вычерпывают лужу и находят на дне дикого человека, темнокожего и обросшего до колен волосами. На этом ужас кончается, и дальше сказка развивается по типу АТ 502 ("Дикий человек как помощник"). Тип этот очень интересный, уходящий корнями в седую старину, но ничуть не страшный, как не страшны мифологические прообразы диких людей — Энкиду, Силен, Пик, Фавн, Мерлин, Китоврас, Рюбецаль и др.

В Германии бытуют мрачные легенды о водяных мельницах, но в сказках мельница — всего лишь разновидность нечистого места, и обитающая там мелкота бывает посрамлена или высмеяна, как в гриммовских сказках "Молодой великан" и "Безбородый Ганс" (АТ 650) или в русских сказках о батраке (пушкинском Балде). Сказки о черном мельнике формируются довольно поздно в рамках типа "Хитрая наука" ("Ученик чародея"). Самая известная из них — "Крабат" (1976) О. Пройслера — представляет собой вольную трактовку лужицких преданий о чернокнижниках Крабате и Мартине Пумпхуте, впервые записанных в 1837 г.

Сказки Гауфа о корабле привидений и Стинфольской пещере чрезвычайно хороши, но к немецкой традиции отношения не имеют. Большая часть гротескных созданий Гофмана родились в его гениальном воображении. К сожалению, я не смог откопать мифологический и фольклорный материал, касающийся Мышиного (Крысиного) короля. Подобное существо впервые упомянуто в 1564 г. в качестве зоологической аномалии: семь крыс со связанными или сросшимися хвостами, а не с семью головами на одном теле. Наименование Короля этому природному явлению присвоили только в XVIII в.

Красноглазая ведьма, зубастая госпожа, старушонка с прутиком, травяная колдунья, убийца из водоема, ночной карлик, Песочный человек, пестрый колдун, дух из бутылки, лесной даритель, черная принцесса — существовали ли они когда-нибудь? Существуют ли они ныне? Доказать или опровергнуть это я не в силах. Не думаю, что страшные сказки вообще могут служить объектом научного исследования. Наука признает истинными только те вещи, которые при нормальных обстоятельствах очевидны каждому. А сказка — плод откровения, и содержащиеся в ней сведения опытным путем проверить нельзя.

Поэтому читатель вправе не разделять мнение автора. Кто-то верит в первобытную жрицу, кто-то — в средневековую ведьму. Кому-то по душе ритуалы и обычаи дикарей, кому-то — христианские таинства и обряды. Мне "первобытные" мифы и сказки показались, как и Леви-Стросу, на удивление современными. Перефразируя Честертона, можно сказать, что дикарь гораздо ближе нам, чем европейский сказочник. Несмотря на мнимые чудеса, мифы туземцев очень приземленны. Прагматизма хватает и в наших сказках (особенно в концовке), но трудно избавиться от ощущения, что он наносной, что когда-то сказки отражали впечатление от увиденного без каких-либо попыток его осмысления и надлежащих выводов.

Сказка изменилась. С этим согласны многие исследователи. Но никто из них не допускает буквального понимания описанных в ней событий. Одни говорят о нарочитой ложности сказки, о ее нацеленности на вымысел, другие — о ее символизме, педагогичности и психологической ценности.

Да и как иначе? Признай мы возможность таких озарений у наших настоящих, а не туземных предков, придется объяснять, почему от нас ушли волшебство и романтика, почему мы походим скорее на дикаря, чем на шопенгауэровского мистика. А ведь именно мистику мы обязаны сказками. Именно он обладал платоновским сверхъестественным глазом — не тем, "который видит то, что есть", а тем, "при котором то, что он видит… становится тем, что есть" ^[545].

У нас отсутствует такой глаз, зато в нас живет страх. И в этом мы тоже близки дикарям. "Мы не верим, мы боимся" — так они характеризуют свои представления о неведомых силах ^[546]. Мы тоже не верим, хотя тщательно скрываем свой страх. "Даже если подобные ужасы и имели место в темные века, — думает наш современник, — то теперь это невозможно". Нет, друзья мои, сказочные чудовища — не ритуальные пережитки, не поэтические фантазии, а обитающие в другом мире существа. Наши предки знали о них, видели их, жили с ними. Мы же, оттопырив губу, снисходительно говорим об иллюзорности чудовищ и о невежестве тех, кто в них верит.

Впрочем, оно и к лучшему. Не проникшись мыслями и чувствами создателей сказок, мы не поймем весь ужас их творений. Сказки так и останутся для нас полезной ложью, очищающей душу и указующей верный путь. Мы будем пребывать в счастливом неведении и, по выражению М. Саммерса, никогда не узнаем "о чудовищных вещах, притаившихся на границе нашей гибнущей цивилизации с вечностью" ^[547].

Не решена только одна проблема — дети. Мы по наивности отказываем им в мистическом восприятии. Но они чувствуют правдивость сказки лучше нас и потому боятся ее и цепляются за окружающий мир, ищут в нем "добрые" силы, защищающие от древних чудовищ. В процессе поиска они быстро взрослеют и, подобно сказочным героям, забывают о своих страхах, но не побеждают их. Чтобы победить страх, надо остаться в сказке. Надо по-детски верить в этих существ, по-детски их опасаться и, по-взрослому пересилив себя, без страха глядеть в вечность.