Вокруг света за 100 дней и 100 рублей - Дмитрий Иуанов

Смотря на уровень жизни, вчерашний студент Димон, который сегодня восторгался миром всеми доступными глазами, не мог не желать прийти к новому уровню восприятия реальности. Головой я понимал, что намного важнее испытывать радость от вклада в изменение мира, нежели от достатка. Мне давно было понятно: напрочь неважно, что делать, главное — как. Но эмоции били сильнее. Каждый день я пытался уехать из Сан-Франциско — и каждый день безуспешно. Я бесконечно влюблялся в дух свободы, который царил здесь повсеместно, дух, подаривший миру Джека Лондона, свободу выражения сексуальности, культурное, политическое и социальное противостояние, дух, явившийся родиной хиппи и меньшинств, который вселял в меня надежду на протест. Я и сам нет-нет да причислял себя к битникам, праздно шатающимся по солнечным улицам в сандалиях, любителям рока и джаза, вместе с ними заслушивался The Who, Jefferson Airplane, The Byrds. Каждый вечерний поход в парк заканчивался ввязыванием в очередную историю с космическими людьми, о которых обычно стыдно писать в книгах.

Наконец я вышел с рюкзаком из своей комнаты на непривычно пустые улицы Чайна-тауна около полуночи. Решено — это была моя последняя ночь в Сан-Франциско, и лучшим местом для ее проводов был Бейкери-бич у моста Золотые Ворота. Через Гранд-авеню я просочился в ворота дракона и вышел на Юнион-сквер. Здесь все было по-старому — пар над искусственным катком напоминал о приближении Рождества, через закрытые двери магазинов просачивался воздух предутренней уборки, а женщина, ночующая под той же пальмой, что и неделю назад, по-прежнему делила половину коробки со своей собакой. Я просидел на площади около часа, залез на троллейбус и затарахтел вдоль всего бульвара Гири до пересечения с 25-й авеню.

Чтобы попасть на пляж Бейкери затемно, стоит приходить после двух ночи, ибо до этого времени дальнозоркая охрана вежливо, но непременно попросит вас выпроводиться. Я спустился по извилистой дороге меж особняков, забрался на двухэтажный мусорный бак, примыкавший к ограде, перекинул рюкзак через забор и перелез сам. Чтобы не привлекать внимания, я стал пробираться сквозь заросли кустарника, а вокруг разлетались зайцы и опоссумы. Но вот из чапараля показался двуногий красный нарцисс и замерцал мне огнями, предлагая разделить с ним эту ночь на пляже на условиях безвозмездной аренды. Пред такой инициативой нельзя было устоять — весь песок, исполненный шумом воды, криком чаек, застывшим смехом уже заснувших детей и красотой прибоя — от края до края мог стать моим. Я побежал вперед, приветствуя океан, размахивая руками, и плюхнулся в самую середину пляжа, где и разбил палатку. Громкое «пшшш» сначала неизбежно приближалось, затем откатывалось, а после приближалось снова — и ничего больше не было слышно.

Я никогда раньше не касался океана. Вот он, зверь и ангел, потопивший тысячи судов и душ, открывший континенты и новые формы жизни, рождающий и забирающий прекрасных красавиц и отчаянных героев — вот он, так запросто трогает меня, а я его. Зверюга этот выбивает из сознания. Невозможно не преклониться пред космической махиной — она бурлит, рвет и мечет, как лев, рокочет, кипит, переваривая все живое. Я танцевал вместе с ним, слева редкими красными струями взрывался рассвет, стекая по небу, словно по стеклу, а справа величаво мерцал красавец Голден Гейт. Это был один из лучших моих рассветов в жизни. Солнце пропало за тучами, а я пропал в палатке. Так Голден Гейт просыпался, а я засыпал — и больше во всей округе не было никого.