Таинственная карта - Галина Юзефович

Довольно быстро читатель узнаёт, что Ноговицын - новообращенный христианин: в кладовке у него обустроена небольшая молельня, он ревностно соблюдает посты и обряды, а в отношениях с возлюбленной уже два года хранит мучительную для обоих «чистоту». Однако в церкви Алексею душно: прозаичные попы, вечно всем недовольные бабки, суеверия, духовная тщета... Ноговицыну кажется, что из одной тягостной несвободы - советской - он попал в другую, не менее гнетущую и сковывающую движения его крылатой души. Единственной отдушиной становится переписка с загадочным и утонченным отцом Артемием, иеромонахом, живущим где-то в подмосковной глуши и дистанционно окормляющим столичных воцерковленных умников. Именно по его призыву Ноговицын сейчас и примчался в Москву - то ли для мистической жертвы, то ли для великого подвига веры...

В принципе, роман Александра Архангельского можно с некоторой натяжкой назвать детективом: в нем есть стартовая загадка (собственно телеграмма) и некоторая - в меру динамичная - последовательность событий, приводящих в конце концов к разгадке. Однако эта формальная сюжетная канва производит впечатление искусственного костыля, призванного механическим образом скрепить пространные, любовные зарисовки советского быта и нравов. Архангельский знает: чтобы быть прочитанным широкой аудиторией, роман должен содержать в себе некоторую по возможности захватывающую историю, и неплохо (хотя и небезупречно - при детальном рассмотрении в «Бюро проверки» обнаруживаются нестыковки как структурные, так и психологические) отрабатывает этот пункт программы. Однако на самом деле писать о чайном грибе на окошке, об опустевшей по случаю олимпиады Москве, о бочках с квасом на перекрестках, о клеенке, о дефиците, о куртках из магазина «Польская мода», о концерте группы «Машина времени», о разноцветных собраниях классиков за стеклом и тому подобных приметах времени Архангельскому несравненно интереснее, чем объяснять, что же все-таки случилось с Алексеем Ноговицыным жарким летом 1980 года, в промежуток между началом Московской олимпиады и смертью Владимира Высоцкого. Как результат, читатель оказывается погружен в теплый, материальный, подробно обустроенный и великолепно прописанный мир, действие в котором движется непредсказуемыми скачками: то на двести страниц зависает на месте, то внезапно переходит в галоп, экспресс-методом отрабатывая положенную норму экшна, то вновь притормаживает у какой-нибудь особо соблазнительной витрины или книжной полки.

В принципе, эта потребность в музеефикации СССР, в бережном - то ли влюбленном, то ли гадливом - сохранении его символов, не нова: достаточно вспомнить хотя бы «Город Брежнев» Шамиля Идиатуллина, написанный ровно с той же интенцией и страдающий теми же недостатками. Чем дальше, тем больше отечественный литературный мейнстрим в лучших своих проявлениях напоминает «парк советского периода» с любовно проложенными экскурсионными маршрутами. Одно безвременье (сегодняшнее), до ломоты в глазах вглядывающееся в зеркало другого безвременья (советского), -примерно так выглядит отечественная проза сегодня. Жутковатое зрелище, если вдуматься, и очень симптоматичное.