Кусатель ворон - Эдуард Веркин

Про то, как на триумфальном пути по Золотому кольцу нам встретился Капанидзе, мальчишка, пешком ходивший в райцентр за лекарствами для больной бабушки. Как мы решили его подвезти и подвезли до небольшой деревеньки с поэтичным названием Ефимов Ключ. Как выяснилось, в деревне Ефимов Ключ имеются многочисленные проблемы. Нет электричества, воды, дров, Интернета, сюда не заходит автобус и не заглядывает автолавка. Население же Ефимова Ключа – пенсионерки – труженицы тыла страдают от бытовой неустроенности и мечтают на Новый год посмотреть «Голубой огонек».

Как наш предводитель – куратор секции областного Молодежного правительства Скопин бросил клич – отречься от бессмысленного путешествия по Золотому кольцу и помочь реально страждущим – вот этим бабушкам из Ефимова Ключа. Волонтеры приняли почин – и выполнили его.

Почистили колодцы, обеспечив Ефимов Ключ водой.

Заготовили дров.

Защитили деревню от приближавшегося пожара.

Починили крыши, отсыпали дорогу, окучили картошку, накосили сена, отстояли деревню от нападения лиц с альтернативной добропорядочностью.

Ну и другое вранье, теги «Благотворительность», «Культура», «Милосердие», «Дружба», «Вместе весело шагать».

Мой отчет имел успех. И у нас, и за рубежом.

У нас он попался на глаза губернатору, и губернатор повелел – решить и доложить.

И, насколько я знаю, решили. В Ефимов Ключ на самом деле провели электричество и телефон.

За рубежом тоже узнали. И оценили. Уже через месяц после нашего вояжа состоялась персональная выставка графики Дитера… то есть Томеша Грюнера, само собой. Выставка с успехом прошла в Берлине, а затем опять же с успехом проехала по всей просвещенной Европе. Снежана с Самоваром, Жохова с косой, ночной Плёс, Пятахин и лягушки, все в карандаше, но при этом как будто цветное. И альбом с репродукциями был выпущен, и под каждым рисунком коротенький рассказ. Красиво, стильно, мне прислали два экземпляра.

Отдельно шел рассказ про Ефимов Ключ и его обитателей. Бабушки, страус Прошка, волки, про которых все слышали, но никто не видел. Даже урки во главе со своей атаманшей Вероникой, Кассиус изобразил их в рядок сидящими на ветке большого дерева.

Он нарисовал всех, даже Скопина, даже меня.

Капанидзе нарисовать Дитер так и не смог.

После выставки общественность взволновалась и в Германии. В адрес несчастных бабушек из Ефимова Ключа был отправлен контейнер с помощью. Многочисленные немецкие фирмы послали многочисленную немецкую технику: насосы, косилки, носилки, печки, автомойки, кофемашины, и даже аппарат по производству газировки с бесконечным запасом баллончиков. А троюродная тетка Александры госпожа Ангела Меркель выслала бабушкам синтезатор – чтобы свои песни они теперь под музыку пели.

Я радовался. Впервые на мою писанину последовала настоящая реакция. Впервые я понял, что перо вполне можно приравнять к штыку. И больше. Ко мне стали прислушиваться, да и вообще, удача поперла.

Кузовлев взял меня в штат газеты стажером.

Мой блог стал уже многотысячным. И пошла реклама. И пошли деньги. Так что к осени я смог неплохо модернизировать мотик и купить себе телескоп и еще разной ерунды.

Со мной стали здороваться чиновники местной администрации и продавщицы в магазинах, после чего меня стали уважать родители и учителя в школе.

Остальные тоже жили вроде бы вполне успешно. Я особо не следил за своими товарищами по путешествию, иногда пересекались на улице, в школе тоже бывало. Но кое-что про каждого знал.

Пятахин сошел с ума и сделался кладоискателем. Нет, с ума не сошел, конечно, но в кладоискательство почему-то ударился. И вроде как преуспел, поднял, по слухам, клад из серебряных монет и стал серьезным человеком. Увлекся краеведением, изучал карты генерального межевания и вроде как хотел поднять уже клад Емельяна Пугачева.

Рокотова в Германию съездила. На Новый год, на целых два месяца. Там Рокотова произвела впечатление в академической среде, ее пригласили на стажировку после окончания школы в университет им. Гумбольдта.

Герасимов излечился от туберкулеза и уехал жить к тете в Белгород, и возвращаться, я думаю, не собирался.

Гаджиев по-настоящему увлекся горловым пением и снискал на этом поприще определенный успех. Сначала на районном уровне, потом на областном, а потом и на всероссийском – Гаджиев выложил свои номера в Интернет, и многим они нравились. И стал Гаджиев ездить по фестивалям и услаждать своим искусством народ, и даже записал альбом со своим рычанием. Родители его, кажется, были не в восторге, поскольку прочили своему отпрыску благородную медицинскую стезю, а он ступил на скользкую тропинку мастера варгана и бубна.

Кроме того, Гаджиев продолжал вырезать из дерева ложки и плошки.

Листвянко окончательно выгнали из боксерской секции, чем он занимался, я доподлинно не знал, но однажды встретил его на улице. Листвянко был задумчив, особо со мной разговаривать не хотел, но держался дружелюбно. Он поправился килограммов на пять и перестал причесываться, и, что самое странное, Листвянко был в очках, но, несмотря на все это, выглядел довольно и в гармонии с самим собой.

Снежана как-то тоже немного расстроила родителей. Она охладела к высоким эмчеэсовским идеалам и поступила в кулинарное училище, после которого планировала идти в профильный же вуз, открыть кафе и вести кулинарную программу.

Кстати, Листвянко со Снежаной… они вроде бы расстались. Но цивилизованно, без скандала.

Но больше всех разочаровала родителей Иустинья.

Вообще, мы с ней подружились. Сначала она приходила ко мне просто так, поболтать, вспомнить приключения и спросить как бы невзначай – как там поживает Скопин? Мы пили чай, разговаривали, вспоминали Скопина и наш заезд по Золотому кольцу, смеялись.

А потом Жохова притащила рассказ.

А потом еще один.

Рассказы были про животных. Вполне себе такие рассказы, трогательные, их и в нашей газете напечатали, и в журналах центральных. Потом Жохова написала рассказ «Курага». И он занял второе место во всероссийском конкурсе «Друг человека», в качестве приза Жохова получила щенка канне-корсо, которого назвала Завром.

Батюшка ейный, пресвитер Жохов, всячески противился увлечению дочери литературой и собирался даже отправить ее в духовный лагерь под Кливлендом, ну, чтобы тамошние пресвитеры направили непутевую девицу на путь истинный, чтобы вновь узрела она свет истины, а Завра собирался сдать пэвэошникам. Но Жохова проявила невиданное упорство, залезла на крышу фамильного особняка и объявила голодовку в знак протеста. Жохов-старший и другие члены клана пытались образумить отступницу, взбирались на крышу с компотом и бутербродами, но верный Завр быстро пресекал все эти попытки. Жохова просидела на крыше три дня. И пресвитер Жохов отступил.

Жохова и сейчас ко мне часто заходит. А я к ней нет, боюсь гнева пресвитера, он твердо обещал пристрелить меня как собаку.